Игорь Всеволожский - Судьба прозорливца

Мы приближались все ближе к сцене, расталкивая локтями упоенных слушателей.

— Я призываю вас не поддаваться на удочку сторонникам демократии. («Не поддадимся! Ура, президенту!», «Чем Скарпия и его скорпионы хуже вас? Одна лавочка!», «Бей демократов!»). Отпечатки пальцев их лидера Агамемнона Скарпия сняты в уголовном отделе полиции республики («А у тебя не сняты? Долой!», «Да здравствует Скарпия!», «Да здравствует президент!») Наша партия всем голосующим за нас поставит по бокалу! («По два бокала, не жмись!», «Тряхни мошной!» «По три бокала!»).

— А наша партия поставит вам по литру, да не паршивого синтетического сока, а чистейшей живительной влаги! — покрывая все крики, зарычал Агамемнон Скарпия, вылезая на сцену. — Внимание! Слово хочет иметь прозорливец! Великий прозорливец Бататы! Или вы не слыхали о нем? («Слышали! Давай прозорливца!», «Что-то он скажет?»).

Скарпия подал мне свою огромную ручищу, и я поднялся на сцену. В зале поднялся такой шум, что я боялся оглохнуть.

«Да здравствует прозорливец!», «За кого голосуешь?», «Прочти-ка нам их мысли!», «Циркач! Клоун!», «Слово прозорливцу!», «Тишина! Дайте ему слово!», «Хотим слушать!», «К черту!», «Долой!», «Желаем слушать прозорливца!»

— Тишина, иначе прозорливец ничего вам не скажет, — своим похожим на пароходный гудок басом прогремел Скарпия. — Ему нужно сосредоточиться, — сказал он совершенно так, как шталмейстер в цирке.

«Внимание! Слушайте!», «Не надо! Долой!», «Говори, прозорливец!»

Настала тишина. Герт Гессарт смотрел на меня со смирением, но глаза его из-под очков метали молнии. Странное дело! Так легко работать, как в этот раз, мне пришлось впервые. Этот Герт Гессарт, президент Бататы, для меня был весь раскрыт, как взрезанная дыня. И если Скарпия был негодяй, то этот оказывался негодяем в кубе.

— Я скажу вам, о чем сейчас думает Герт Гессарт, — сказал я среди мертвой тишины. — Он думает, что убедил вас и что вы все — болваны. («Позор!», «Нет, дайте слушать! Пусть говорит!»). Он думает, что сжигая кофе и топя бататы, он заработал два миллиона лавров. Он и дальше собирается продолжать в том же духе, хотя и врет вам насчет расцвета, изобилия и кролика в каждом доме… Он собирается вас задушить налогами на военные нужды («Долой!», «Пусть говорит!», «Валяй, провидец!»), потому что он извлечет выгоду и от вооружений («Все!», «Хватит!», «Ясно! К черту Гессарта! Да здравствуют сторонники демократии!», «К черту! К дьяволу! С трибуны! Ура провидцу! Прозорливец, браво! Скарпия, говори!»).

Герт Гессарт сошел со сцены бледный, с трясущимися от злобы синими губами. Агамемнону Скарпия дали слово. Этот врал так, что и ребенок бы понял, что он врет напропалую. Но Герт Гессарт был провален, а Скарпия на этот раз поверили. Этого-то он и добивался, захватив меня с собою.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Со мною жестоко расплачиваются

В тот вечер цирк был переполнен. Директор, зайдя ко мне в уборную, не удержался, чтобы не похвастать, что перекупщики продавали даже места на галерке по ста лавров. Вечерние газеты брались нарасхват, все они сообщали о провале Герта Гессарта в Лабардане и о выступлении на митинге прозорливца.

Когда я вышел на арену, я увидел, что Сэйни сидит на первом ряду, слева от входа и улыбается мне. Но публика, встречавшая меня всегда аплодисментами, на этот раз почему-то молчала. Это молчание было гнетущим и ничего хорошего не предвещало. В воздухе что-то носилось. Заговор? Да, очевидно, заговор против меня. Сердце мое мучительно сжалось.

Наверное, я был жалок в своем смехотворном костюме с красным помпоном на берете. Безжалостно светили огромные прожектора. Все лица казались мне синими, как у мертвецов. Шталмейстр произнес обычную фразу, приглашая желающих испытать прозорливца. Поднялся всегда сидевший в первом ряду человек в черном и медленно, словно неумолимый рок, шел ко мне по песку арены.

— О чем я сейчас думаю? — спросил он.

Я сказал ему, о чем он думает, и был убежден, что сказал совершенно правильно.

— Вы лжете, — ответил человек в черном. — Вы шарлатан, а не прозорливец.

И он пошел на свое место. Шталмейстер растерянно попросил кого-нибудь выйти повторить опыт. Возле черной занавеси я увидел побледневшее лицо директора цирка. Один за другим выходили люди — самые различные люди, тонкие и толстые, маленькие и высокие, даже один горбун — и все говорили одно и тоже:

— Вы лжете! Вы шарлатан, а не прозорливец.

И вдруг по всему цирку забушевала буря. Все орали, вскакивали с мест, швырялись тухлой бататой и кокосовыми орехами.

— Долой! Достаточно! С арены! Долой! — орали в сто, в тысячу глоток со всех скамей. Я успел увидеть лицо Сэйни, испуганное и возмущенное, выпачканные пудрой лица клоунов, в испуге смотревших на скандал из-за черной занавеси, слышал как будто щелкнул бич в руке шталмейстера, подстегивающего лошадей, почувствовал резкий удар в плечо, зашатался и ткнулся лицом в песок арены, пахнущий лошадиным пометом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Бежать! Бежать!

Я очнулся в гостинице, на своей постели, в полусумраке угасавшего дня, и первое, что увидел — это склонившееся надо мною личико Сэйни.

— Сэйни, — прошептал я.

— Вы очнулись, Фрей?

Я хотел обнять ее, но не мог поднять руки, тяжелой, как свинец.

— Не надо, Фрей. Я сама.

Она наклонилась и поцеловала меня в губы. Губы у нее были влажные и горячие.

— Они подстрелили вас, — сказала она. — К счастью, они вас только ранили в руку, и врач говорит, что вы скоро оправитесь. Вы спали двое суток, Фрей.

Она села рядом и положила руку мне на лоб. Рука ее была удивительно прохладна.

— Вы… давно здесь, Сэйни?

— С того злосчастного вечера. Ведь я люблю вас, — сказала она просто. — Хотя я ничего не знаю о вас. Нет, нет, не говорите, вам вредно говорить.

Но я не мог не говорить. Я не мог не рассказать ей о всей своей жизни.

— Теперь я еще больше люблю вас, — сказала Сэйни, когда я закончил рассказ. — Я полюбила вас… тебя даже в твоем шутовском наряде. Почему? Я сама не знаю. Но ты ведь тоже ничего не знаешь обо мне.

Ее повесть была проста и прозрачна. Отец-моряк погиб в море. Воспитала тетка. Училась в школе. Сейчас работает на заводе ананасового сока «Нектар Гро Фриша».

— Это самый большой обман, который я когда-либо видела, сказала она. — Гро Фриш зарабатывает на нем миллионы, а девушки, работающие у него, умирают с голоду. Если они пытаются пить ананасовый сок, их выгоняют с завода. Я истратила свои последние деньги, чтобы видеть тебя каждый вечер. И меня наверное уводят, потому, что я два дня не была на заводе.