Sib - Пилот

Смотрит на меня пронзительно, морда рыжая, сверлит глазками рыбьими. А ещё грек! Подноготную мою, типа, насквозь видит. Всё гадкое обо мне знает. Вплоть до того, как я на детском утреннике в штанишки написял. И уж он-то не попустит. Щаз завернёт нахрен, в обратку, и жалуйся православный, папе римскому. Корсакову. Мент позорный.

– Потому, что из Греческой республики, означенный турист намерен вылететь на личном самолёте, который, означенный турист и намерен приобрести в означенную собственность в вашем чудесном городе. А чё, нельзя, типатут, у вас самолёты закупать в личную собственность?

– Господин намерен обрушить в Нью-Йорке ещё, что-либо высотное?

Не понял! Это что, местный юмор?! Полицейского типа?!

А мент улыбается мне уже почти по-человечески и спрашивает, через толмача, само-собой:

– Вы имеете в виду самолёт, принадлежавший господину Фокаиди? Cessna-208B? Речь идёт именно о нём? О других, выставленных у нас на продажу, я ничего не знаю.

– Да, я намерен купить именно такой самолёт, Cessna-208. Только владеет им госпожа Катерина Фокаиду, насколько мне известно. По крайней мере, письмо, полученное мной, подписано этим именем. Они, что – родственники? Фамилии очень уж похожи.

– Госпожа Фокаиду – вдова господина Фокаиди. Это как у русских Иванов-Иванова. Фокаиди-Фокаиду. Женское окончание фамилии. А Теодор Фокаиди был моим близким другом. Пусть земля ему будет пухом. И на этой Цессне мы с ним постоянно летали на рыбалку. Где только не побывали, пока он не заболел. На островах рыбачили каждый выходной. В отпуск, если совпадал, летали даже в Исландию и Канаду. За десять лет, где только не довелось побывать! Даже в России были зимой. В Архангельске, на медвежьей охоте.

Нет, ты поглянь! Ты смотри, по-человечески заговорил. А я уже кутузку обживать собрался. Я под это дело одеться успел и баулы свои укладывать принялся. Этот рыжий помогать взялся, что вообще в сознании не укладывается, и разговор продолжил:

– Вы знаете, как добраться до дома госпожи Катерины? У вас есть её телефон? Если возникнут какие-то проблемы, вы просто обратитесь ко мне. Моя смена заканчивается в 18:00. Если вы немного подождёте, я вас подвезу.

Ну, отец родной просто!

– Но, – робко заметил я – госпожа Фокаиду должна была встречать меня сегодня здесь, в аэропорту.

Рыжий встал как вкопанный и стремительно побледнел.

– Вы имеете в виду, что госпожа Катерина всё это время ожидает вас? Я пропал, она никогда не простит мне, что я посмел принять её гостя за наркокурьера! Бегом! Скорее!

Мент подхватил мой рюкзак и рванул по коридорам. Я за ним. Вылетели в зал ожидания, рыжий быстро огляделся и побледнев ещё сильнее, устремился к женщине в чёрном, на ходу размахивая руками и рюкзаком, и что-то вереща по-гречески с оправдательными интонациями. Подлетел, бросил мой рюкзак на пол, и ручку лобызать полез. Дама сердилась, и раздражённо выговаривала рыжему, стуча тому пальчиком по лбу. Тот кланялся, и судя по всему, извинялся. Из всего этого диалога я уловил только слово "Костас". Видимо так звали рыжего. Получив последний щелбан, рыжий Костас осклабился в мою сторону, поклонился и ускакал. Вероятно, на рабочее место. И мы остались с госпожой Фокаиду наедине. Если такое можно сказать про аэропорт с изрядным поголовьем галдяще-прямоходящих.

Дама показала пальчиком в табличку, висящую у неё на груди, где русскими буквами было напечатано – "Виталий Ружейников", и спросила по складам:

– Мистер Рю-джей-ник-офф?

– Иес! Козырнул я знанием иностранных языков. Ай эм, и есть! – И спросил в свою очередь:

– Катерина Фокаиду, мэм?

– Exactly.

"Догадаться было трудно… " – подумал я и тоже полез ручку целовать, по примеру рыжего мента. Ручку она мне дала и я деликатно приложился. Крестик вывалился из-за пазухи, увлекая за собой цепочку. Цепочка ловко оделась мне на подбородок, намертво заклинив всякую способность шевелить нижней челюстью. Разогнулся я и стою дурак-дураком, держа в своей левой ладони её ладошку, в правой – чемодан, и лишённый всяческой возможности коммуникации. Слова молвить не в состоянии. Поскольку челюсть цепочкой блокирована. Принялся я цепь златую и символ веры за пазуху, на место запихивать, прямо с чемоданом в руке. Никак не возможно. Левой всё за руку её держу. Не отпускаю. Отняла она у меня веточку свою. И на место крестик мой определила. Смотрит строго так на меня, лишь глаза за вуалью улыбаются. Оглядела с ног до головы и опять вопросы задаёт:

– Вы тоже носите траур?

Это о чём это она? Мурнинг? Траур? Вы…also… тоже…траур… носите?

– Нет! Люди в Чёрном. Третья серия.

– Восхитительно! – восхитилась дама. Do you speak English?

Ну, хоть это-то понятно. Вытащил из кармана карточку очередную. Предъявил. "I do not speak English. I also do not speak Greek, German, Chinese, Swedish and many other languages. But, I can speak Russian. Sometimes."

Прочла, прыснула в кулачок. Оглядела снизу вверх мои метр семьдесят пять еще разок, и говорит:

– Хорошо. Идёмте. Следуйте за мной.

И пошла себе прочь. Но "Let's go" это, я тоже понял. Мы фильмы со Шварцем тоже смотрели. Не вовсе уже дикие. Она впереди каблучками цокает, я следом, с рюкзаком, ноутом и чумоданом. Со стороны смотреть – бой гостиничный. Носильщик. Вышли мы на улицу, налево пошли. На меня сразу жара отдохнуть присела и придавила слегка. Ветерком её тут же сдуло, унесло куда-то. Запах. Я запах такой лирический только в Анапе чуял. Пахнет зеленью, пылью перегретой солнцем, цветами и морем. И от запаха этого хочется жить. И совершать свершенья.

За мыслями этими спустились мы по лесенке с пандуса на землю и в арку прошли. И почитай на лётном поле оказались. Но на поле не пошли, а пошли мы направо по дороге асфальтированной. Слева – поле лётное, перрон, рулёжки, справа – автостоянка закрытая. Метров триста. Мимо одной автостоянки прошли, а на другую свернули. Подошла она к "мерсику" красному, двухдверному, багажник открыла и ручкой сделала. Выгружайся, мол. Чтоб я с ней спорил? Покидал барахло в багажник, захлопнула она его, и дальше пошла. Ну и я следом, как бычок на верёвочке. И разглядываю, ибо есть что поразглядывать.

Идёт она впереди, стройная, походка лёгкая такая. Шляпка на ней шёлковая чёрная, формой вроде канотье, с вуалью. Блузка и юбка шёлковые, тоже чёрные. Юбка просторная, длинная, ниже колена. Лодыжки тонкие в чёрные чулки (не, ну могу же я предположить, что это чулки, с кружевными широкими резинками под пояс?) затянуты. Туфельки черные и каблучок будь здоров, недаром у нас глаза на одном уровне оказались. Ветерок морской, юбкой играет, бесстыдник эдакий. Точно, чулки у неё! А не колготки! Всё строго, стильно. Скромно и оглушающе. На неё глядя, в утешители легко угодить. Пожалеть вдову… со всей силы. Со спины посмотреть – пионерка. А ведь ей, скорее всего, за тридцатник уже. Если присмотреться. Морщинки-то у глаз я приметил, невзирая на вуаль.