Орсон Кард - Песенный мастер

— Но ведь я не останусь здесь навсегда, — заявила Эссте, — а у него должен быть кто-то, кто заменит ему отца.

Мажордом быстро все понял и обратился к Киарен.

— Он живет во дворце, и я тоже. Ведь удобно, правда?

И не прошло и шести месяцев пребывания Эссте в столице, как Эфраим называл мажордома «папой», а еще перед тем, как Песенный Мастер выехала, Киарен с мажордомом подписали контракт.

— Вечно я называю тебя мажордомом, — сказала Эссте однажды. — Разве у тебя нет имени?

Тот рассмеялся.

— Когда я заступил на эту должность, Рикторс заявил, что у меня нет имени. «Ты утратил свое имя», — так он сказал. «Тебя зовут мажордомом, и ты принадлежишь мне». Ну, сейчас-то я ему уже и не принадлежу. Но я привык, что другого имени у меня нет.

Таким вот образом Эфраим был излечен, а вместе с ним, практически случайно, и Киарен. Ох, естественно, она уже не переживала таких страстей, как ранее, с Йосифом. Но страсти ей уже под надоели. Совместная работа также давала опору и приносила радость. Киарен делила с мажордомом всякую минуту своей жизни, а он делил с ней каждую минуту своей жизни. Иногда они ссорились, но никогда не были одинокими.

Только все эти оздоровления — Рикторса, Эфраима, Киарен, империи — не были самым главным заданием Эссте.

Анссет отказывался петь.

Как только у него прошла истерика, и он вернулся к равновесию, Эссте захотела услышать его голос.

— Песни можно утратить, — сказала она, — но их можно и вернуть.

— Не сомневаюсь в этом, — ответил ей Анссет. — Но свою последнюю песню я уже спел.

Эссте не пыталась его переубеждать. Она лишь надеялась на то, что перед отъездом сможет увидеть в нем перемену.

Конечно же, изменения в нем она видела. Анссет всегда был мягче Рикторса, потому страдание, которое выжгло в нем всяческую ненависть, не лишило его личности.

Очень часто он бывал веселым и игрался с Эфраимом, словно с младшим братом, идеально подражая его детскому способу разговаривать.

— Мне кажется, словно у меня двое детей, — со смехом заявила однажды Киарен.

— Один из них подрастет скорее, чем другой, — предсказала Эссте, и она была права. Уже через несколько месяцев Анссет начал интересоваться государственными делами. Он был из тех немногих обитателей дворца, которые пребывали в непосредственной близости и Майкела, и Рикторса. Он знал многих людей, которых не знали Киарен и мажордом. Более того, значительно лучше, чем даже Эссте, он понимал, что люди желали высказать, что они на самом деле думали, чего на самом деле хотели, и он умел отвечать им таким образом, что те уходили довольными. Он использовал остатки песни, которые сделали его хорошим управляющим Землей. Теперь, в отсутствии императора, когда Эссте все сильнее отодвигалась от проблем управления, Анссет начал перенимать общественные функции; он встречался с людьми, которых не следовало допускать к Рикторсу, с опасными людьми, с которыми Киарен с мажордомом не могли справиться.

И это действовало. Киарен с мажордомом остались практически неизвестными во всей империи, зато Анссет завоевал славу, способную сравниться со славой Майкела и Рикторса. И хотя никто уже не слышал, чтобы он пел во дворце, как раньше, его все так же называли Певчей Птицей, Соловьем, и люди его любили.

Только он не был по-настоящему счастливым, несмотря на смех и тяжелый труд. В день отъезда, Эссте отвела его в сторону, чтобы поговорить.

— Мать Эссте, позволь мне ехать с тобой, — попросил Анссет.

— Нет, — ответила та.

— Мать Эссте, — повторил он, — разве не задержался я на Земле достаточно долго? Мне девятнадцать лет. Я должен был вернуться домой еще четыре года назад.

— Четыре года назад ты мог вернуться домой, Анссет, но сейчас не можешь.

Парень прижал лицо к ее рукам.

— Мама, я нашел тебя буквально за несколько дней перед выездом из Певческого Дома. Лишь сейчас я провел с тобой целый год. Не покидай меня снова.

Эссте вздохнула, и в этом вздохе прозвучала песня любви и печали, Которую Анссет услышал и понял, но не принял.

— Я не хочу печали. Хочу вернуться домой.

— И что бы ты там делал, Анссет?

Об этом он не подумал, хотя, где-то в самой глубине души и знал, что правда будет болезненной, а в последнее время он старался избегать боли.

Что бы он там делал? Петь он не мог, следовательно, не мог и учить. Он правил всем светом и помогал управлять империей — удовлетворился бы он ролью Слепца, ведущего мелкие дела Певческого Дома? Там он был бы бесполезным, и, вдобавок ко всему, ему неустанно пришлось бы вспоминать все, что утратил. Поскольку в Певческом Доме нельзя было избежать песни; дети пели в коридорах, музыка вытекала из окон на двор, шептала в стенах и деликатно вибрировала в камнях под ногами.

Анссет страдал бы даже сильнее, чем Киарен, ведь она, по крайней мере, никогда не пела, то есть, и не осознавала, чего ей не хватает. Для немого лучше жить среди других немых, где никогда он уже не станет тосковать по утраченному голосу, и где никто не заметит его молчания.

— Я бы ничего не делал, — ответил Анссет. — Только любил бы тебя.

— Я это запомню, — сказала Эссте. — Всем своим сердцем.

Песенный Мастер крепко обняла Анссета и снова заплакала, потому что они расставались — при нем ей не нужно было сохранять Самообладание.

— Прежде, чем я уеду, хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

— Что только пожелаешь.

— Я хочу, — сказала Эссте, — чтобы ты пошел вместе со мной проведать Рикторса.

Лицо Анссета застыло, он отрицательно качнул головой.

— Анссет, он уже другой человек.

— Тем более, я не обязан его видеть.

— Анссет, — сурово произнесла Эссте, а тот ее слушал. — Анссет, в тебе имеются места, которых я не могу излечить, и есть такие места в Рикторсе, которых я тоже не могу излечить. Его ранила твоя песня; тебя оскорбило его вмешательство в твою жизнь. Тебе не кажется, что ты сможешь вылечить то, чего не могу я?

Анссет молчал.

— Анссет, — повторила Эссте тоном приказа. — Ты же знаешь, что до сих пор любишь его.

— Нет, — возразил юноша.

— Анссет, ты никогда не любил наполовину. Ты давал без ограничений и принимал без каких-либо условий, и ты не мог все это отбросить лишь потому, что это доставило тебе боль.

И она медленно повела юношу в покои Рикторса. Тот стоял у окна и глядел наружу, как давно уже стало для него привычным. Он высматривал птиц, садящихся на лужайки.

Прошло несколько минут, прежде чем он обернулся. Вначале увидел только Эссте и улыбнулся. Затем увидел Анссета и нахмурился.