Роберт Рид - «Если», 2004 № 06

— Из твоей коровы ремней нарежем.

Девка заплакала.

— Майн Гатт! — немец вынул руку из пустотелой деревянной ноги, и холодно в полярной ночи, под полотнищами зелеными и синими, как под кривыми молниями на Ориноко, блеснул чудесный алмаз такой чистой воды, что за него целое море купить можно.

«Что я еще Могу для тебя сделать?» — странно прозвучало в голове.

С неким мрачным торжеством. Будто ударили в колокол. Или откупались.

Немец испуганно обернулся, но рядом стоял только ефиоп. Через шаг — стоял Семейка. На обрыве сидела девка. Вот и все. Но подумал про себя, как бы отвечая кому-то: «Да что для меня сделаешь? Нож, женщина, брат — все есть у меня. А кочик сами построим. Зиму бы пережить».

Поднял голову.

Звездные искры, раскачивает сквозняком шлейфы.

Как в детстве, вдруг защемило сердце. С трудом вскарабкался на обрыв, сел рядом с Алевайкой, обнял ее, заплакал. Слева Семейка, вслед поднявшись, весь запыхавшийся, обнял сильно потолстевшую девку. В ногах ефиоп лег. В мерзнущих пальцах немца — чудесный алмаз, вынесенный порк-ноккером из мертвого города. Искрится. Завораживает. Может, этот камень — одна из сущностей симбионтов? — вдруг заподозрил Аххарги-ю. Может, такая сущность не уступает — тен или даже — лепсли?

Что-то смутило его во внезапном единении.

А Алевайка взяла руку Семейки и руку немца, в которой он не держал алмаз, и сложила их руки вместе на своем круглом животе. Ефиоп так и сидел у ног: «Абеа?». Из воды тянула морду корова, простодушно сосала носом холодный воздух.

— Сын будет…

— Зарежет Пушкина…

Полуземлянка за спиной.

Белый дым крючком в небо.

С чудесной ледяной высоты Аххарги-ю видел, как будто бы сама собой сжалась крепкая рука немца на рукояти ножа. Вот какие красивые симбионты, беззвучно рассмеялся Аххарги-ю. Всеми сущностями рассмеялся. Сейчас один разбойник зарежет другого, чем окончательно утвердит свою неразумность.

Собственно, это и есть главное условие освобождения друга милого.

Сверкнет нож, упадет алмаз, вскрикнет девка. А на уединенном коричневом карлике друг милый нКва ласково оплодотворит живые споры, разбросанные по всем удобным местам.

Аххарги-ю ликовал: полная неразумность!

Сбыв с Земли трибу Козловых, можно приниматься за Свиньиных.

А там дойдем до Синициных, до Щегловых, вообще до Птицы-ных — много дел на планете Земля. Пусть пока пляшут у костров и строят воздушные замки. Ишь, какие! Здоровье рыхлое, а свирепствуют.

Упала звезда, сверкнула под полотнищами северного сияния.

Девка вздрогнула, кутаясь в соболиную накидку. Повела головой, толкнула немца заиндевевшим плечом. «Майн Гатт!» Волнение немца передалось Семейке. Маленький ефиоп приподнялся на локте.

Замерли, прижавшись друг к другу.

Полярная ночь, как жабрами, поводила сияниями. В их свете Алевайка — круглая, вохкая. Закоптилась при очаге, смотрит как соболь. Зверек этот радостен и красив и нигде не родится опричь Сибири. Красота его придет с первым снегом и с ним уйдет.

Немец заплакал и спрятал нож.

Семейка тоже подозрительно шмыгнул носом.

У немца взгляд водянистый, затягивающий, как пучина морская. Смертное манит. Ефиоп радостно спросил: «Абеа?».

И все потрясенно замерли.

«Да неужто одни? Да неужто нет никого, кроме них, в таком красивом пространстве?»

Аххарги-ю ужаснулся.

Дошло: кранты другу милому!

Никогда не вырвется знаменитый контрабандер из диких голых ущелий уединенного коричневого карлика. Ошйбочка вышла. Вон как уставились братья Козловы на трепещущее над ними небо! В глупые головы их не приходит, что восхищаются не чем-то, а пылающим размахом Аххарги-ю.

Нож, алмаз, девка!

Копоти и ужаса полны сердца.

Но — звезда в ночи, занавеси северного сияния.

«Это меня видят, — странно разволновался Аххарги-ю. — Это мною восхищены. Значит, чувствуют красоту, только стесняются». А другу милому теперь точно кранты. Вдряпался.

Пронизывая чудовищные пространства, Аххарги-ю величественно плыл над веками.

Планета Земля медленно поворачивала под ним сочные зеленые бока. Теплый дождь упал на пустую деревню, на замшелые крыши. Потом из ничего, как горох, просыпалась в грязные переулки и в запущенные огороды вся наглая триба Козловых. Лупили глаза, икали, думали, что с похмелья, щупали себе бока. Собаки гремели цепями.

Выпучив красные глаза, ломились сохатые в деревянный загон, где скромно поводила короткими ушами некая казенная кобыленка. А какой-то один Козлов, спьяну-та, шептал одними губами:

…Лицо свое скрывает день;поля покрыла мрачна ночь;взошла на горы чорна тень;лучи от нас склонились прочь;открылась бездна звезд полна;звездам числа нет, бездне дна…

Видно, что красотой стеснено сердце.

Аххарги-ю даже застонал, жалея друга милого.

…Уста премудрых нам гласят:там разных множество светов;несчетны солнца там горят,народы там и круг веков:для общей славы божестватам равна сила естества…

Прощай, прощай! Друг милый, прощай!

…Что зыблет ясный ночью луч?Что тонкий пламень в твердь разит?Как молния без грозных тучстремится от земли в зенит?Как может быть, чтоб мерзлыйпар среди зимы рождал пожар?..

Ефиоп изумленно спросил: «Абеа?».

Было видно, что он-та уж никогда не будет торговать самками.

А станут дивиться: почему так? — он ответит. Непременно с разумным оправданием. Вроде такого: алмаз тоже вот бесцелен, он никогда не заменит самую плохую самку, а — смотрите, какой неистовый блеск! Короче, за братьев Козловых можно было не волноваться. Они вошли в вечный круг.

Да и в самом деле, что красивей нежной девки, холодного алмаза, волнистого ножа из шеффилдской стали?

Вот дураки, если не поймут. □

Роберт Рид

ОТКАЗ

Майкл навсегда запомнил, как плакала тогда его мать. Конечно, корабль чужих — это не шутка. Он казался крошечной искоркой, хотя люди и утверждали, что объект этот больше самой Луны, и двигался вовсе не быстро, от ночи к ночи становясь лишь на самую малость ярче. Но за днями шли дни, и взрослые просто не могли думать ни о чем другом. Они говорили, что Чужаки ведут передачу. Еще взрослые говорили, что пришельцы принадлежат к какому-то там галактическому Союзу, и событие это станет величайшим во всей истории человечества. Чужие прибыли, чтобы предложить людям место в их Союзе (хотя никто не знал, что он собой представляет). Мать Майкла, печальная и мечтательная женщина, склонная к порывам энтузиазма, с готовностью Верила во все хорошее. Сидя рядом со своим сыном, она обещала ему: