Брайан Д'Амато - Хранитель солнца, или Ритуалы Апокалипсиса

— Я знаю, но в самом деле… бога ради, начинайте уже. Правда, я серьезно.

— Хорошо, нет вопросов, — сказал я и присел на корточки.

Лизуарте, считая, что я все еще слишком нервничаю, сделала мне безыгольное впрыскивание нораэфрона, и меня теперь чуточку пошатывало. Я сунул руку в гроб, снял домотканую шерстяную материю вверху, а потом стал разворачивать юбки из хлопковой ткани кисейной разновидности. Они были маслянистыми, непрочными и рвались. Соледад мумифицировалась на воздухе, а потому под тканью ее кожа сохранилась довольно хорошо — почти темно-зеленая, она обтягивала маленький, изящный, абстрактный таз а-ля Генри Мур.[421] Я нащупал переднюю подвздошную ость, потом прошел вниз под углом сорок пять градусов, надавил на лонное сочленение и подвел под него два пальца. Я повсюду чувствовал жесткую шершавую кожу, а под ней тягучую, мясистую массу. Трупный жировоск. Я коснулся двух кожистых складок, напоминающих засохшие листочки денежного деревца, и ввел пальцы в вагину, преодолевая сопротивление трухлявой плоти. Бедняжка. Я, конечно, проделывал нечто подобное с одной-двумя зрелыми — назовем их так — женщинами наших дней, но таких рекордов, как в этот раз, мне ставить не приходилось… Расслабься, детка. Мой палец наткнулся на то, что сначала показалось мне копчиком, но потом я понял, что обнаружил предмет моих поисков, и обхватил его пальцами. Облегчение вкупе с тревогой насытили мою кровь, и я раздулся до пропорций того типа, что смотрит с рекламы покрышек «Мишлен». Я вытащил руку и покатал находку на ладони. Это была маленькая шестиугольная коробочка размером с кальциево-магниевую таблетку, почерневшая, изготовленная, видимо, из меди. К ней прилипли крошки трупного воска, и я соскреб их ногтем. На медальон не похоже. Наверное, игольница. Лизуарте раскрыла на расстеленном на полу полотенце увеличительное стекло с подсветкой, я положил на столик этого приспособления извлеченную мной штуковину и принялся ее рассматривать. Клейкая масса на краю — вероятно, печать из красного воска. Повозившись минуту с пинцетами и зубоврачебным скребком, я снял крохотную крышечку. Внутри был черный свиток. Вроде металлический. Я извлек его, осторожно развернул, и мы увидели треугольную пластинку тонкой фольги размером с марку мыса Доброй Надежды.[422] Может быть, сестра оторвала кусочек от дароносицы? Нет, скорее это сделал я. Поначалу казалось, что на нем ничего нет, но когда я дохнул на него, проявились процарапанные иголкой линии — этакая дерганая смесь унциала[423] и моего собственного корявого почерка левши.

И все. Что такое? «Tonto did». Тонто сделал. Что же сделал Тонто? И этих букв и цифр я тоже не знаю. Угу. Я не мог сказать, что я испытываю: разочарование, испуг или замешательство. У меня было ощущение, будто я вскочил на ноги после часа инверсионной терапии.[424] Потом уже Марена рассказывала, что положила руки мне на плечи, потому что боялась, как бы я не упал на спину. Но я не почувствовал ее прикосновения.

— Всем поздравления, — объявила она после продолжительного, как я догадался позднее, молчания.

Я ничего не ответил.

— Джед? Вы в порядке?

— Да, — пробормотал я.

— А что случилось?

— Тут какие-то орфографические ошибки.

(21)

Нас провели через границу бесшумно, мы проползли, словно угри. Должен признать, что операция была проведена без сучка без задоринки, без шумихи, которую устроили бы военные. Кажется, я ничего еще не говорил о войне. Может быть, потому, что с политикой в Латинской Америке происходит все та же старая история. Если вкратце, то через три дня после атаки на Орландо Гватемала заявила, что Штаты перестали быть функционирующим государством и все соглашения, заключенные под давлением США и НАТО, следует пересмотреть «с учетом нового политического ландшафта». И выдвинула требование, чтобы Белиз в полном объеме наделил гватемальских инспекторов полицейскими функциями. Почему там присутствовали эти инспекторы, объяснять долго, но попробую в нескольких словах: гватемальские преступники, они же борцы за свободу коренного населения, находились теперь в Белизе в условиях подполья, а гватемальские власти хотели посадить некоторых из них на скамью подсудимых. Беда была в том, что Гватемала всегда рассматривала Белиз как свою двадцать третью провинцию и время от времени пыталась подтвердить это на деле.

Белизцы, естественно, ответили отказом и посадили инспекторов за решетку. Гватемала послала войска к границе, и 29 января белизская ракета комплекса «Эс-Эс-Эм»[425] с боеголовкой, начиненной вакуумной взрывчаткой, упала вблизи гватемальской деревни в Петене. Белизское правительство сообщило, что от взрыва погибли пять солдат на заводе химического оружия. Противоположная сторона тоже подсчитала количество жертв — сто сорок два гражданских лица, находившиеся в школе. Гватемальский парламент объявил, что страна пребывает в состоянии войны. Несколькими неделями ранее в ситуацию, конечно, вмешались бы Штаты, но теперь они заделывали течи в собственном корабле. Когда мы собрались пересечь границу (в воскресенье, 17 марта), войнушка ограничивалась так называемыми спорадическими обстрелами около Бенк-Вьехо-дель-Кармен. В общем, ерунда собачья. Однако по данной причине теперь не только я не желал официально появляться в Гватемале. Может быть, если бы не мои проблемы, уорреновские хитрецы взятками (обманом, блефом) просочились бы через блокпост. Но вместо этого они решили действовать по старинке и перейти границу незаконно. Сначала планировалось провести пятерых из нас (Марену, Майкла, Гргура, Хича и меня), а на следующий день — остальных другим маршрутом. Встречу назначили у Сан-Кристобаль-Верапаса.

Мы находились в двадцати пяти милях к югу от Стейка в маленькой деревеньке, называвшейся Пусилха. Предположительно в поздний классический период здесь был важный город, но сегодня выглядело это местечко ниже среднего. Мы сидели на брезенте в сборном блоке, возведенном несколько лет назад археологами. Да, говоря «мы», я имею в виду нашу пятерку мохадо (незаконных эмигрантов) и Ану Вергару (она ничуть не изменилась: осталась той же девицей в зеленом берете, которая вывезла нас с островков во Флориде) со своим подчиненным, этаким спецназовцем, которого звали… ммм, постойте-ка. Может, лучше будем придерживаться тонкой политики и не повторять имена малозначительных пособников наших преступлений. Мы ждали наступления темноты. Здесь стояли два стола, высилась стопка старых рамочек для слайдов, валялось множество метелок и щеток. Майкл вытянулся во весь свой рост на брезенте и, казалось, собирался соснуть. Хич проверял свою технику. Марена болтала с Аной. Над нами проносились вертолеты — бля-бля-бля-бля-бля — с севера на юг вдоль границы. Ана еще раньше вручила мне тайвековый[426] конверт, наполненный тем, что она назвала моими мертвыми детками, и я в свете моего телефона рассматривал их. Передо мной лежали потертый американский паспорт и приятно тугой старый бумажник дальнобойщика. Паспорт — настоящий, без всяких подделок — принадлежал некоему Мартину Крусу, реальному лицу — командированному корреспонденту, который теперь находился в Гватемала-Сити. На запоминание его биографии и избранных сочинений я потратил полдня. Я открыл бумажник. Там были две международные скретч-карты на пять тысяч долларов каждая, тулиевые карты «American Express», действующие флоридские водительские права на имя Мартина Леона, но с моей фотографией, 1555 долларов двадцатками и пятерками и 2400 гватемальских кетцалей (что составляло около двух сотен долларов, хотя я и не понимаю, как решились назвать столь бесполезную денежную единицу именем такой замечательной птицы[427]) и кое-какой карманный мусор, принадлежащий Мартину Крусу, — счета и квитанции такси, всякие ниточки и прочая ерунда. Наконец я вытащил международное журналистское удостоверение от журнала «Нэшнл джиографик». Ого, подумал я и позвал: