Ариадна Громова - Кто есть кто (фрагмент)

Линьков внимательно разглядывал любительскую, впрочем, весьма неплохо сделанную фотографию. О Роберте действительно трудно судить по фотографии, зато Рая вышла отчетливо, ее сразу можно будет узнать. У Аркадия Левицкого улыбка прямо ослепительная и совершенно беззаботная - даже не подумаешь, что у него какие-то переживания были...

- А вы не заметили, Левицкий разговарил с этим Робертом? - спросил Линьков.

- Да о чем с ним разговаривать, это же совсем пустой парень!

- А после праздников вы часто встречались с Левицким? - осторожно спросил Линьков.

- Нет... то есть он заходил ко мне сюда во время работы, - слегка покраснев, сказала Лера. - А помимо института, мы не встречались, потому что он был очень занят, все вечера в лаборатории сидел... Думаете, это он сочинял сказочки, чтобы от меня отвязаться? - спросила она чуть вызывающе. - Так ничего подобного, сколько раз и я и другие наши проходили по вечерам мимо института, столько раз и видели, что он у себя в лаборатории.

- А больше он ни с кем из ваших не поддерживал отношения? - спросил Линьков, понимая, что опять поступает бестактно.

Лера действительно обиделась и покраснела до слез.

- Вы, значит, думаете, что он ко мне так только, между прочим, мог заходить?

- сказала она дрожащим голосом. - А я вот точно знаю, что именно ко мне он ходил специально!

"Эх я, кретин! - ругал себя Линьков.- Девушку до слез довел и ничего толком не узнал. А теперь через нее ничего не добудешь, придется поискать другой источник информации..."

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Наконец я сказал себе, что, сколько ни сиди вот так, никакого толку не будет, пока все эти гипотезы не проверишь на практике, а между тем надо работать в темпе, раз уж обещал Линькову все закончить к трем. Но сосредоточиться мне было невероятно трудно, разговор с Линьковым снова выбил меня из колен. Я все останавливался, задумывался, глазея то на подоконник, где всегда стоял на круглом стеклянном подносе графин с водой, то на диван.

Странно - ни диван, ни лаборатория вообще не вызывали теперь у меня острой боли и ужаса, как вчера, только печаль...

В конце концов я решил сбегать в буфет, проглотить быстренько чашку кофе. Да и бутерброд, пожалуй, не помешает: я ведь сегодня фактически не завтракал - не до того было.

В буфете было пусто. Зина мне улыбнулась и прямо сразу предложила допить коньяк. Она даже поболтала для наглядности бутылкой - коньяку там и вправду было на донышке. Я сказал, что, мол, спасибо, но сегодня жара такая, прямо с утра, и вообще я не пью днем, да еще на работе, а вчера просто нервы сдали.

Зина сказала, что это все правильно, таи вот и надо себя вести и что вообще она уважает людей самостоятельных.

- Зиночка, слушайте, а Аркадия Левицкого вы тоже угощали коньяком? спросил я вдруг, даже не успев додумать этой внезапно мелькнувшей мысли.

- А как же, - закивала Зина, - угощала! Такой он был тоже расстроенный в тот день, прямо с лица переменился, в точности как вы вчера. Глазами ни на кого не глядит, все ему, видать, тошно... Да оно и понятно, чего уж тут? Ну, выпил он пятьдесят граммов всего, больше никак не хотел. Немножко вроде повеселел...

- Когда он заходил к вам, не помните? - спросил я.

- Да уж к самому концу дня, часа в четыре, что ли...

Так! Теперь и вовсе, наверно, не разберешься в этом деле. Вряд ли судебные медики могут так уж точно установить, выпил он спиртное в два приема, с промежутком около часа, или всего однажды. Вот разве дозу легче будет определить, тут ведь всего пятьдесят граммов, а для снотворного надо было бы...

"Работать, работать, ни о чем другом не думать, не отвлекаться!" строго приказал я себе, входя в лабораторию. Но сосредоточиться было по-прежнему трудно, и я пустил в ход такой трюк - начал оживленно беседовать не то с собой, не то с хрононамерой и пультом, бормотал вслух, комментируя свои действия,- это здорово помогает отключать все посторонние мысли.

А с нашим великолепным пультом я вообще любил словечком перекинуться. Мне почему-то всегда казалось, что он при всей своей умопомрачительной красоте слегка глуповат и нуждается в пояснениях, иначе не сможет нормально работать. "Сейчас нам с тобой знаешь, что предстоит? - спросил я его. - Предстоит нам, как это обозначено в журнале, заняться серией первой, координаты двадцать-двадцать... Ну, конечно, тебе и невдомек, что двадцать-двадцать - это расстояние в сантиметрах от верхнего правого угла камеры и что цифры эти обозначают положение, в котором следует поместить перемещаемый объект. Так вот учти - я тебе это объяснил. Эх, чуть я не забыл, ведь сначала нужно произвести контрольную проверку! Берем брусок, бормотал я, с ожесточением орудуя манипуляторами, и выводим этот многострадальный брусок на самый центр хронокамеры".

Брусок плюхнулся на подставку, я убрал манипуляторы, еще раз проверил поле и включил тумблер автоматического нарастания мощности. Пульт обиженно и сердито заморгал разноцветными лампочками и тут же затих, успокоился это он достиг расчетного напряжения. Стрелки подползли к нужным делениям и гордо застыли в сознании исполненного долга. Теперь слово за хронокамерой. "Ах ты, умница, голубушка моя!" - бормотал я, наблюдая, как за ее толстым стеклом расплывается, исчезает брусок вместе с подставной. Еще миг - ив камере стало пусто, только призрачное зеленоватое сияние медленно гасло, уползая в углы стеклянного куба.

Мы обычно перемещали объект в будущее и задавали ему находиться там несколько секунд - до минуты. Интересно все-таки было представлять себе, что в данную минуту этот брусок находится вовсе не в данной минуте, а в той, которая для меня еще только наступит через десять минут... но вместе с тем сейчас (то есть, нет, не сейчас, а в том времени, которое "там" отвечает моему "сейчас") он себе мирно покоится на подставке, и я (не этот я, что здесь, а тот, который из меня будет через десять минут) смотрю на него совершенно индифферентным взглядом: мол, видели мы такое, и не раз... Я даже мог себе представить, о чем он размышляет, этот будущий Стружков Б. Н"

который созерцает брусок, посланный самому себе из прошлого. Вовсе не о том, что на его глазах совершается чудо науки и техники. А о том, сколько раз он успеет провернуть тот брусок туда-обратно до прихода Линькова.

"Узкопрагматический тип, этот будущий Стружков Б. H.!" - с сожалением констатировал я, Стружков сиюминутный.

Зеленое сияние снова залило камеру и опять, облизывая стекло, начало расползаться к ее углам, открывая а центре подставку с возлежащим на ней бруском.

Только я убрал брусок и подставку из камеры и принялся рассчитывать программу эксперимента, - откуда ни возьмись появился Линьков. Я посмотрел на часы - всего 11.40! Линьков перехватил мой взгляд и извиняющимся тоном сказал, что пока дела свои он закончил раньше, чем предполагал, и что хотел бы подождать меня здесь, в лаборатории, если, конечно, его присутствие мне не помешает. Я вежливо сказал: "Ну, что вы!" - но тут же бросил расчеты и уставился на Линькова немигающим взглядом. Линьков беспокойно заерзал на стуле и сказал: