Ариадна Громова - Кто есть кто (фрагмент)

Тахионный пучок к чертям летит, силовые линии трясутся, как малярики, потом - бац! - автоматика отключается, и начинай все сначала.

Я глянул на часы и ужаснулся - действительно, идет время, да еще как! Надо поторопиться. Я ввел программу в управляющий блок, локализовал пучок, развернул его полем так, чтобы он невидимым экраном охватил всю камеру.

Включил автомат, подал мощность. Опять пульт заморгал и успокоился, щелкнули реле, мигнула зеленая вспышка... Брусок вернулся, я подхватил его манипулятором, вывел из камеры.

Передвинулся солнечный блин на полу, - ох, и далеко он уже передвинулся! Так - опять вспышка. Две синеватые вспышки слились, я едва успел различить брусок в глубине камеры. Теперь следующая точка, потом следующая за ней и так далее.

На следующем участие поле вспучивалось этаким продолговатым горбом, вроде дыни. Никакого там горба, конечно, не было, но на экране силовые линии, изображавшие поле, округло изгибались в этом месте, и получалось нечто похожее на полосатую туркменскую дыню. Картинка была довольно интересная.

Мне стало неловко: ну, чего я Линькова отогнал, стоит человек у окна, скучает.

- Александр Григорьевич, хотите посмотреть? - виновато спросил я. Сейчас будет переход.

Линьков очень охотно подошел и стал за моей спиной. Я включил напряжение.

Собственно, до момента перехода снаружи не так уж много увидишь главное делается невидимо. Я-то знал, что сейчас, по командам управляющего устройства где-то под козырьком магнита бесшумно и четко перемещаются секции, укладываясь в нужное положение. Сквозь кристаллическую решетку проводов неистово рвутся бесшумные электронные вихри, и невидимые для нас силовые линии извиваются, как клубок змей, чтобы выстроиться в той конфигурации, которую диктует им программа.

Сквозь ребристые сопла ускорителей в камеру ворвался сноп невидимых частиц, закружился смерчем, распался, на мгновение застыл и начал медленно опадать, будто стекать по стенкам. Мне казалось даже, что я вижу это оболочку из частиц - нечто вроде туманного, размазанного вихря, который мчится вдоль завитков поля.

А вот и зрелище! Бледное сияние разлилось по стеклу, и брусок начал исчезать. Не весь сразу, а постепенно - так, словно на него стеной надвигалась чернота и постепенно закрывала его. Брусок не успел еще полностью рассеяться в тумане, а уже проступили из мрака очертания передней его части. Середину бруска словно закрыло черное облачко с размытыми краями.

Очень большая разница была в скорости перехода: даже на таком маленьком расстоянии - от переднего края бруска до заднего - поле менялось весьма заметно, поэтому и переход был такой постепенный. Через десять минут все это повторится в обратном порядке.

- Путаная все-таки штука - время,- задумчиво проговорил Линьков за моей спиной.- А если б вы, например, не забрали брусок из камеры, что тогда?

- Да ничего особенного. Он смотрел бы на нас, а мы на него.

- Мне почему-то казалось, что тогда произойдет удвоение.

Одна клемма у осциллографа мне определенно не нравилась. По моему мнению, она отлынивала от своих прямых обязанностей. Ну, так и есть прокручивается на одном месте. Придется менять.

- Чему ж там удваиваться? - рассеянно бормотал я, возясь с нерадивой клеммой. Нечему там удваиваться да вообще-то и некуда: место ведь занято...

Брусок, ежели что, сольется сам с собой... Удвоится, если хотите, на атомном уровне...

- Ну, закончите вы эксперимент, а дальше что?

- Ничего особенного. Данные я передам на ЭВМ, пускай она сама ищет зависимости, за что же мы ее поим и кормим током! А завтра мы следующий слой пощупаем.

- И так каждый день?

- Обязательно. Как минимум - от звонка до звонка, а то и позже. В целом ряде случаев именно - и позже. И так вот всю неделю. Самый приятный день воскресенье: работай хоть до двенадцати ночи, никто не помешает.

- Никого в институте нет?

- Почему нет? Сколько угодно есть. Но считается, что никого нет, поскольку день нерабочий. Поэтому никто друг к другу не ходит, и никто друг друга не отвлекает. К тому же буфет закрыт, столовая тоже, питание берется из дому и поглощается прямо на рабочем месте: опять-таки экономия времени...

- А можно спросить: как насчет человека? - вкрадчиво осведомился Линьков. Ай да Линьков! Силен!

- Можно, - сказал я. - Насчет человека так: плохо с человеком. Поле в камере, сами видели, неравномерное, и переход поэтому неравномерный, по частям. Человек не брусок, на подставку его не положишь, он минимум половину камеры займет. Пуп земли все-таки. Homo sapiens. Теперь представьте, что у этого пупа ручки-ножки размажутся во времени. Прибывает, допустим, на станцию назначения одна правая нижняя конечность. Что тогда?

- Шум! - ответил Линьков.- И - звонок в прокуратуру.

- И появление товарища Линькова, который разбирается в физике,- в тон ему добавил я. - А если говорить серьезно, то переходы настолько ненадежны, влияние их на структуру объекта настолько неясно, а камера настолько несовершенна, что опыты на живых существах пока исключаются. Да и размах у нас не тот. Чтобы перебросить брусок на десять минут, и то черт-те сколько энергии требуется. А тут человека, да еще не на минуту, а хотя бы на сутки.

Ведь в нем килограммов 70-80 живого веса, не считая одежды...

- Насчет влияния на структуру это вы просто так сказали или действительно не знаете?

- Нет, кое-что мы, конечно, знаем. В аналитическом отделе как раз этим занимаются - делают полный анализ транспортируемых объектов.

- Рентгеноструктурный? - спросил Линьков.

- Рентген, химия, электронный микроскоп, все тридцать три удовольствия. С точностью до двух ангстрем - полная идентичность до и после перехода. Вы помните, надеюсь, что такое ангстрем?

- Что-то очень маленькое. Как сказал бы мой коллега Валентин Темин такая штучка для измерения атомов.

- Мой почтительный привет вашему высокообразованному коллеге, - сказал я. - Я круто меняю мнение о прокуратуре.

- А кстати, - заметил Линьков, - если вам почему-либо надоест хронофизика, я охотно возьму вас к себе в помощники. По-моему, у вас неплохие задатки детектива.

Я польщенно улыбнулся. Но Линьков тут же продолжил:

- А вот зачем приходил Чернышев, этого вы не определили... Я лично на девяносто процентов уверен: он хотел вам что-то сказать, но увидел меня и передумал.

- Все может быть, - ответил я, раздумывая, - Но скорее всего он хотел со мной посоветоваться по какому-нибудь научному вопросу. Да давайте потом зайдем к нему, я и спрошу - могу даже при вас. Только он очень застенчивый, я же вам говорил.

- Да, говорили, - как-то неопределенно ответил Линьков, и вдруг спросил: - А Чернышев хорошо знал Левицкого?