Чарльз Ю - Как выжить в НФ-вселенной

В НФ-пространстве память и сожаление составляют две сущности, необходимые и достаточные для построения машины времени.

То есть, чтобы создать универсальное устройство для перемещения сквозь хронопоток в принципе нужны только два компонента: (1) лист бумаги, движущийся вперед и назад через (2) записывающий элемент, выполняющий две основные операции: повествование и временной перенос из прошедшего в настоящее.

Иногда по воскресеньям у нас в доме царила такая тишина, что, казалось, единственным звуком, который оставался в мире, было тиканье часов на кухне. Ни слова, ни шороха, каждая комната — пустая, немая коробка, и мы, все трое, мать, отец, я, как три несвязанных объекта, движущихся каждый по собственной криволинейной траектории, в своей системе координат. От одной точки к другой, бесшумно, чего-то выжидая, дожидаясь, в ожидании, боясь почему-то разорвать завесу тишины, нарушить хрупкое равновесие системы. Из комнаты в комнату, не пересекаясь, мимо, путь каждого раз и навсегда определен его склонностями, привычками, натурой, и ни один не в состоянии отклониться от него, сойти с орбиты и просто открыть дверь в соседнюю комнату, к любимому, любимой, матери, отцу, сыну, жене, мужу, сидящему там в тишине и одиночестве, ждущему втайне от себя самого, что кто-то войдет, заговорит, произнесет хоть слово. Напрасное желание — мы не были вольны в этом, мы физически не могли задержаться хоть на секунду в своем движении.

Я не раз слышал от отца, что его жизнь на две трети состояла из сплошных разочарований. Это когда он еще бывал в хорошем расположении духа. Немного он, конечно, преувеличивал. И я всегда надеялся (но никогда не отваживался спросить напрямую), что мое место — в оставшейся трети.

Коллеги, научные руководители — все считали его прекрасным ученым. Я сам — пятилетний, потом десяти-, пятнадцати-, семнадцатилетний — всегда смотрел на него с неким благоговейным трепетом.

«Лишь тот по-настоящему свободен, — часто говорил он, — кто работает только на самого себя». Со временем это стало его излюбленной темой, он мог часами распространяться о том, что считал трагедией современного НФ-ученого — о каждодневной рутине кабинетного труда. Распорядок рабочей недели был для него клеткой, сетью, удерживающей мысль, расчерченным, разлинованным путем сквозь время, самой прямой дорогой от начальной точки жизни к конечной.

Почти каждый вечер, когда мы сидели за ужином, в ответ на расспросы матери о работе он только медленно, устало прикрывал глаза; на скулах у него играли напряженные желваки. Я видел, как он словно физически уменьшается с каждой новой неудачей, как загоняет внутрь свои амбиции, все глубже, все дальше, как подавляет то, что его гложет, как день за днем копятся в нем, одно к другому, мелкие разочарования, поражения, проигрыши, слеживаясь со временем — единственным по-настоящему разрушительным, что есть в мире, — в подспудный груз тотального невезения. Этот камень у него на душе был сродни горючим сланцам — запертая в твердой породе, связанная взрывная энергия, невидная, неслышная, ничем не проявляющаяся, на деле возрастала с каждым годом под все увеличивающимся давлением.

«Ты делаешь все, что можешь», — обычно говорила мама, ставя перед ним тарелку и утешающе поглаживая по спине. От этого прикосновения отец весь передергивался или, еще хуже, старательно делал вид, что ничего не произошло. Мы молча ужинали, потом мама уходила к себе — у них были раздельные спальни — и ложилась с книгой.

Отец хранил в специальном железном ящичке картотеку с данными на тех, кто мог быть ему полезен, — друзей, знакомых, просто коллег. Что-то вроде органайзера — только необходимое, ничего лишнего, голые факты. В каждой карточке, восемь на тринадцать, сверху, над красной линией, четким, разборчивым почерком отца, больше похожим на печатные буквы, записывались имя и фамилия, ниже, в разлинованных синим строчках — номер телефона и иногда адрес, а чуть правее пометки относительно области научных интересов и точек соприкосновения.

В детстве мне казалось, что вот с этого-то все однажды и начнется. В упорядоченном единообразии карточек, в том, как каждая незримой нитью соединяет отца с кем-то другим, с разумом коллеги-ученого, мне виделось что-то волшебное. Сейчас, оглядываясь назад, я осознаю, как мало карточек было в ящике и с какой скрупулезностью заполнялась каждая из них. Скрупулезность эта отражала в обратной пропорции степень изоляции отца от внешнего мира, разрозненность и эпизодичность его контактов.

У телефона отец просиживал часами. Его небольшая, плотная фигура застывала в напряженной позе, вся выражая ожидание, предвкушение, надежду. Звонок, который так много значил для него, для собеседника обычно был всего лишь пустой формальностью.

Время от времени я говорил отцу, что телефон звонил, пока его не было.

— И ты не подошел?

— Там уже повесили трубку.

— На автоответчике никаких сообщений.

— Наверное, перезвонят.

На полках в кабинете отца теснились строгие матерчатые корешки книг с труднопроизносимыми названиями, казавшимися мне тогда непостижимо загадочными. Теперь я могу понять, что объединяло все эти разнородные тома. Это была библиотека человека, стремившегося понять, осознать, алгоритмизировать мир — весь, целиком. Отца интересовали философские концепции, модели, своды норм и правил, вплоть до подробных наставлений, как жить и что делать. Религии — традиционные и новомодные, книги типа «Вложи три тысячи — заработай полмиллиона!» (а потом еще десять), «Преодолей свои слабости!» (и самого себя заодно), «Познай свой характер» (что мешает тебе в жизни?). Высшая математика и технические справочники, монографии по узкоспециальным вопросам в серых обложках — и тут же броские заголовки ярко-алыми буквами, пестрящие восклицательными знаками, начинающиеся с «Самый!..», «Лучший!..», обещающие исполнение всех планов и полную самореализацию. Руководства по обращению с собственным «я» — починка и восстановление в домашних условиях, доводка напильником, разборка на части, модификация и апгрейд. Полезные советы и готовые решения.

Когда ждать у телефона было уже невмоготу, отец шел в свою комнату, переодевался и спускался в гараж. Я, выждав пару минут, отправлялся следом. Он возился с чем-нибудь, а я стоял рядом и смотрел. Если дело не ладилось, отец отправлялся в хозмаг неподалеку и иногда надолго застревал там. Я дожидался его, стуча об пол полуспущенным баскетбольным мячом. Когда у него все-таки получалось, он, сияя от счастья, подробно объяснял мне весь процесс, от начала до конца. Ему доставляло огромное удовольствие рассказывать, наперед зная, как и что, а я старался расспросить его про каждую мелочь. Когда вопросы уже не придумывались и разговор иссякал, мы шли в дом, мыли руки и плюхались на диван перед телевизором.