Константин Жемер - Когти Каганата

Герман ответил утвердительным кивком.

– Хорошо, тогда о главном, что не даёт покоя. Это грандиозное строительство – шлюзы, плотины, углубление рек… ради чего оно? Зачем? Весь цемент, имеющейся в стране, не на строительство жилья везут, а сюда. «Зека» из лагерей толпами сгоняют, целые станицы с места на место перетаскивают. А всё вокруг, – археолог сделал широкий жест рукой, – ведь это же плодороднейшие земли, а их безжалостно хотят затопить! Только не говори, что всё ради электричества и судоходства. Я не специалист, но и ежу понятно: если нужны ГЭС, то можно перегородить сибирские реки, там места безлюдные. Для перевозки же грузов лучше построить железные дороги, чем углублять реки, сносить населённые пункты и уничтожать лучшие в стране виноградники.

Артюхов искоса глянул на Германа и продолжил:

– Нет, умом я понимаю: такие ресурсы тратить ради затопления нашего с тобой открытия никто не стал бы – овчинка выделки не стоит. Но сердце, Гера, вещует иное: великая стройка – лишь прикрытие, а основная цель – сокрытие тайны Саркела.

– Сердце тебя не обманывает, – негромко сказал Крыжановский. – Конечно, те, другие причины, что ты назвал, тоже важны: возрождающаяся после войны страна действительно нуждается в новых гидроэлектростанциях и водных артериях. Только представь, благодаря им Москва станет портом пяти морей. Но желание сделать так, чтобы над Саркелом и его тайной плескались воды рукотворного моря – самый главный мотив. Наиглавнейший! Сам знаешь, наверху любят такие решения: десять проблем – одним махом…

– Но почему?! Почему нельзя поступить иначе: окружить всё секретностью и спокойно изучать те доисторические чудеса? Ведь они же бесценны для науки, я уже не говорю про оборонную отрасль!

– Ну, у оборонной науки сейчас есть другая игрушка – атом. Этой игрушкой все увлечены настолько, что ни до чего другого и дела нет. Что касается секретности, то она – не панацея. Тайна такого масштаба – что шило в мешке. Через пять-десять лет мир всё равно узнает правду, и тогда начнётся такое, что и вообразить сложно!

– Так уж и сложно? – скептически ухмыльнулся Артюхов.

– Зря иронизируешь. На Западе сейчас самая модная болезнь – боязнь бомбы. Не знал? В США в массовом порядке роют противоатомные убежища и масштабы работ сравнимы со здешними. Но «бомба» Саркела будет пострашнее атомной, ибо заложена она под саму основу социалистического строя. Ты не думал, что существование подземного комплекса опровергает марксистско-ленинское учение с его «краеугольными камнями» в виде материализма и дарвинизма, зато подтверждает Библейские истины с Потопом и жившими до него гигантами? Помнишь, там, в подземелье, об этом говорил Никольский? И он оказался не один в своём мнении – в высших инстанциях думают так же. Думают и боятся. Ведь раскрытие тайны может повлечь – ни много, ни мало, поражение в Холодной войне, суть которой – борьба двух идеологий. И я тоже боюсь, Миша.

Герман сделал паузу, чтобы раскурить потухшую трубку, затем продолжил:

– Но боюсь не идеологической бомбы, а технологической. Ядерная энергия, возникающая в результате разрушения атомов вещества – лишь первый шаг человека на пути к изменению базовых начал. Те, древние, пошли дальше. Я говорю о феномене, который ты назвал остаточными явлениями экспериментов. А помнишь висящую в воздухе скамейку? Это антигравитация. А фитисовскую рамку помнишь? В ней, вопреки заверениям нашего дорогого Динэра Кузьмича, учёные так и не разобрались. Удалось выяснить лишь то, что твёрдый камень каким-то непостижимым образом сделали пластичным, а затем просто вылепили рамку. Налицо уже глубокое изменение законов природы. Причём, бездумное изменение, просто так, ради забавы. Я бы даже сказал иначе: не изменение базовых законов, а преступление против этих законов. И боюсь думать о том, какие вещи остались сокрытыми за тем завалом, который мы помешали пробить людям из «Аненербе».

– А вот я часто думал, – почесал затылок Артюхов. – Но всё правильно, если учесть то, чем кончила та цивилизация, можно сделать вывод, что нарушение законов природы повлекло суровое наказание. А позже все следы древнего преступления были кем-то тщательно спрятаны. И «прятальщики» потрудились на славу. Жаль только, не удалось до конца разобраться, кто это были такие – византийцы или кто-то ещё.

– Не о чем жалеть, Миша. Наука, побеждающая законы природы! Эйфория! Когда-нибудь она пройдёт, и все эти учёные-атомщики поймут, какого они джинна выпустили, начнут каяться, да будет поздно – джина назад не засунуть в бутылку. Так и помрут, оставив возню с атомной проблемой будущим поколениям.

– Вижу, к чему ты клонишь. Отрицание научного поиска и прогресса, конечно позиция, но позиция спорная.

– К пониманию ответственности я клоню, только и всего, – возразил Герман. – Всяческого порицания достоин тот учёный, чьё открытие было использовано во вред и принесло беду. А оправдания, мол, я тут ни при чём, так как занимался чистой наукой, а вредили другие – детский лепет. К счастью, большинство учёных это всегда понимали. Думаю, мы бы с тобой удивились, узнав, сколько открытий и изобретений не увидели свет по той причине, что их авторы нашли в себе мужество отказаться от обнародования своих идей. Никола Тесла! Константин Циолковский! Многие другие…

– Это тяжело, Гера, – почти простонал Артюхов. Крыжановскому показалось, что за стёклами очков приятеля сейчас разгорится прежний знакомый огонёк первооткрывательства, но то был лишь жалкий сполох, уголёк, что чудом не выгорел весь без остатка. – Как же тяжело мне, археологу, закапывать то, что я прежде раскопал. Труд всей жизни…

– Не прибедняйся, Миша. Судьба большинства учёных – всю жизнь копаться в какой-то одной проблеме и умереть, так и не докопавшись до истины. Дарвин из их числа. У тебя же иная – счастливая – судьба: ты сделал опережающее время открытие. Но, как следует из того, что я говорил раньше, любое преждевременное открытие опасно для человечества. Помнишь, как поступил король Франции со смертельно опасным секретом «греческого огня»? Думаю, ему нелегко далась победа над искушением, ведь обладание «греческим огнём» в те годы сулило невиданное могущество. Неужели ты не способен на королевский поступок?

– Получается, я сейчас тем и занимаюсь, – медленно сказал Артюхов. – Заталкиваю назад, в бутылку, джинна, которого немцы и мы наполовину выпустили в сорок втором году.

– А я приехал посмотреть, как ты с этим справляешься. Посмотреть и помочь.

– Эк, завернул! Хитро! Но, надо отдать должное, ты помог. Действительно, помог! На душе теперь почти полная ясность – прошлое должно оставаться в прошлом, как говорится, концы в воду. Тайна, навсегда похороненная под толщей вод.