Лилия Баимбетова - Планета-мечта

— Выключи свет, — сказала он тихо и хрипло, и я выключила: в его голосе я ясно расслышала приказные нотки. Почему-то когда он рядом со мной, жалеть его становиться гораздо сложнее.

Мы остались в полумраке. Кэррон, похоже машинально, пригладил растрепанные волосы и снова опустил руки. Я не сводила с него глаз.

— Ты улетаешь? — спросил он.

— Да, — сказала я.

— Когда?

— Я еще не знаю.

— Ра, я, собственно… — он замолчал, подошел к столу, зачем-то потрогал разложенные на столе бумаги, — Можно, я посижу у тебя немного?

Он сказал не то, что собирался. У меня было такое чувство, словно что-то подламывается в нем и скоро обломиться. Как деревянную планку ломают — трещит, трещит, а потом переламывается. Я почти видела это в нем.

— Конечно, — сказала я.

— Я, понимаешь… — начал он и снова замолчал.

Молчал он долго. Казалось, он забыл о моем присутствии.

— Кэр.

— Что? — хрипло спросил он. Словно проснулся.

— Ты хотел что-то сказать?

Он повернулся ко мне, оперся на стол. У него дергалась щека. Правая. И это выглядело так страшно и жалко.

— Я…. Да, я… — и снова замолчал.

— Что-то случилось?

— Ничего…. Я… — он потер щеку, но тик от этого не прекратился, — Я мог убить тебя, — сказал он, — Я едва не убил тебя.

Я неловко пожала плечами. Кэррон смотрел на меня, и в его глазах отражался свет лампы.

— Ты из-за этого пришел?

— Я…. наверное…

В его глазах появилось что-то растерянное. Он опустил голову, исподлобья глянул на меня, отвел взгляд.

— Я… не хочу, чтобы ты… так меня вспоминала… понимаешь?

— Да, — сказала я.

— Я не хотел этого, деточка, — тихо сказал он. Щека у него все дергалась, и это нравилось мне все меньше и меньше, — Я пойду, наверное…. Ты прости меня….

— Останься, — сказала я.

Он выпрямился. Временами видно было, что он… не в себе, что ли. Он колебался, словно на качелях: в иные минуты взгляд его был почти разумен, а в иные…. Иногда мне казалось, что он вот-вот упадет: сейчас что-то надломиться в нем, и он упадет, потому что воля откажет ему. А вот когда я сказала ему это «останься», в нем возобладала гордость. Была же у него когда-то и гордость, и воля, и разум, какой не каждому дан. Я буквально видела, как он собирает воедино остатки своего рассудка, собирает себя в кулак. Только щека у него дергаться не перестала.

— Знаешь, что я ненавижу больше всего? — сказал он хрипло, — Когда меня жалеют.

— Я не думаю, что сейчас тебя многие жалеют, — сказала я тихо.

— Да, — сказал он и усмехнулся.

А я смотрела на него и видела: все, сил у него больше нет. Его гордости, его запала ненадолго хватило. Не физических, моральных у него не было сил. Никаких. Все, что было, уже почти иссякло. Во мне, внутри меня стоял горячий плотный ком. Если бы я могла, я бы расплакалась, но этот ком мне мешал, и плакать я не могла, могла только смотреть на него. Я потянулась, взяла его за руку. Он не пошевелился. Пальцы у него были холодные, вялые, мокрые. Казалось, он ничего не заметил.

— Кэр, хоть поспишь нормально, — сказала я, — Кровать одна, но я все равно не собиралась ложиться.

— Я могу на полу, — тихо сказал он.

— Дам я тебе на полу…. С ума, что ли, сошел.

— Я… грязный весь, деточка. Мне лучше на полу.

— Так вымойся, — буркнула я в сердцах.

Лицо его сделалось совсем растерянным. Мне стало неловко. Молча я взяла его за руку и отвела в ванную, пустила воду, тихо объяснила, что здесь к чему. Я видеть не могла его жалкое лицо! Ведь он почти полгода и вымыться не мог.

— Я найду тебе чистую одежду. Схожу в миссию, скоро приду, ладно. Ты сам справишься?

— Угу.

Он присел на край ванны. Я села рядом с ним. Рука Кэррона потянулась к моей, но в сантиметре замерла и сжалась в кулак. Я поймала его кулак обеими руками.

— Что ты?.. — сказала я.

— Детка… ты прости меня, ладно?

— За что?

Он только посмотрел на меня. Потом вдруг нагнулся и уткнулся лбом в мои руки. Рука у него была холодная, а лоб горячий-горячий. Я подумала немного, разняла руки и обняла его. Голова Кэррона уперлась в мой живот. Я погладила его спину.

Мы посидели так немного, потом Кэррон высвободился. Щека у него снова задергалась.

— Извини, — сказал он тихо, — Устал я, понимаешь, так устал.

— Я скоро вернусь. Ты справишься сам?

Он кивнул. Я видела: он понемногу приходит в себя. У меня слезы на глаза наворачивались.

— Ты только не засни в ванне, — сказала я, — А то согреешься и уснешь.

Он улыбнулся. Слабенькая это была улыбка, но она все же была. Я погладила его руку, поднялась и ушла.

Я вернулась минут двадцать. Войдя в дом, я прислушалась: всюду было тихо, не слышно было ни шума, ни плеска воды. Я постучала в дверь ванной, но никто не откликнулся. Тогда я вошла.

Его одежда валялась на полу. Свет здесь был такой яркий, словно в операционной. Я побоялась, что он действительно заснет, но он сидел в воде, обхватив колени руками и опустив голову. Мне показалось: он плачет. Плечи его подрагивали. На спине, через позвоночник тянулись несколько извилистых белесых шрамов. Я осторожно закрыла дверь. Кэррон не шевелился, похоже, он не слышал, как я вошла.

— Кэр, — сказала я тихо, — Кэр, что ты? Ты плачешь?

Он поднял голову. Я так и не поняла, плакал он или нет. Лицо у него было мокрое, но кто знает. Он ничего не сказал, просто смотрел на меня и молчал. Взгляд у него был потухший.

— Извини, — сказала я, вдруг опомнившись, — Мне выйти?

Он покачал головой.

Я села на пол рядом с ванной и облокотилась на бортик ванны, подперев щеку рукой. Я сидела и смотрела на него. Он и раньше был не красавец, а теперь уж слишком похудел. Мокрые волосы были убраны назад. Глаза у него были какие-то сонно-равнодушные. "Как бы и правда не заснул", — подумала я.

— Где ты был все это время?..

— В Альвердене… последние три дня…

— В Альвердене? — спросила я живо, все время помня о своей находке.

Кэррон помолчал, искоса поглядывая на меня черным глазом. В тот момент я подумала, что никогда толком не видела его в птичьем обличье. Только мельком. Но было в нем что-то от птицы. Этот острый профиль и манера смотреть одним глазом…

— Не в нем самом… — сказал он, наконец, — У Иахэлиэлэ…

— У лииена? — сказала я неуверенно: я не знаю, как его зовут, эти сумасшедшие лииенские имена сам черт не запомнит. И то, что назвал Кэр, было, наверняка, сокращением.

Он кивнул.

— Я знаю, что ты говорила с ним, — сказал Кэррон, — Знаю, он тебе рассказал…. Детка, я…. Ты прости меня за это…

— Кэр! — сказала я. Он так много извинялся последнее время, просто слушать я уже это не могла.