Гюстав Леруж - Война вампиров

На следующем рисунке на крылатого зверя ринулась какая-то исполинская бесформенная масса.

Значит, и тут, как на Земле, одни существа жили за счет гибели других.

В таких размышлениях проходило время, но для меня не предвиделось никаких перемен. Однажды я долго шел по подводной галерее, пока не наткнулся на другую стеклянную башню. Она была настолько похожа на предыдущую, что осматривать третью у меня не было ни малейшей охоты. Повсюду царила все та же мертвая тишина, изредка нарушаемая хлопаньем крыльев и нечеловеческим смехом, от которого мороз пробегал по коже.

Надежда когда-нибудь вновь увидеть Землю или хотя бы подать о себе весточку становилась все более призрачной. Я уже свыкался с тем, что умру здесь в полном одиночестве, вдали от тех, кого любил, и они никогда не узнают, что со мною сталось.

И тут произошло событие, которое стало решающим в моей судьбе. В своих отшельнических путешествиях я набрел на подземелья, которые счел основанием башен. Стеклянных стен и светящихся потолков там не было, они тонули в темноте. Залы были выбиты в красноватом мелкозернистом граните, а массивные металлические двери я с трудом открыл лишь с помощью копья и топорика, взятых в арсенале.

Любопытство мое вспыхнуло с новой силой, но не бродить же в этих катакомбах на ощупь! Надо было соорудить лампу, факел или что-то в этом роде. Я скрутил фитиль из хлопчатобумажной ткани и облепил его озокеритом, соскобленным с бочек.

Теперь главная трудность состояла в том, чтобы зажечь мою неуклюжую свечу. Ничего дельного в голову не приходило. Я попытался добыть огонь трением двух кусочков дерева, но для этого одна дощечка должна быть из твердой породы, а другая из мягкой. Таковых у меня под рукой не имелось, и потому опыт не удавался; окончательно измучившись, я оставил свои попытки.

Я отколол топориком кусок толстого прозрачного стекла и шлифовал его до тех пор, пока не получилась линза. Тогда я встал к окну и, собрав пучок солнечных лучей, направил его на фитиль свечки. Какова была моя радость, когда он, наконец, вспыхнул!

Теперь я мог смело спускаться в подвалы и с замиранием сердца думал о том, какие чудеса могут ожидать меня там.

Представьте себе мое удивление, когда оказалось, что катакомбы заполнены исполинскими каменными шарами, сложенными в призмы, как в крепостях или войсках артиллерии! Разглядывая их, я обнаружил, что они покрыты зеленоватыми вкраплениями, как некоторые породы гранита…

В этом месте интерес слушателей достиг апогея. Все молчали, затаив дыхание, только перо в руке лорда Фраймкока быстро бегало по бумаге, легко шурша.

— Несколькими ударами топорика я расколол одну сферу. Внутри она оказалась белой, прошитой трубочками из красного стекла, наполненными густой, резко пахнущей жидкостью…

Все каменные шары были одинаковы и походили на тот, из которого вы меня достали.

— Но что же находилось внутри? — не выдержал Ральф.

— Не угадаете! Там сидел скорченный, похожий на мумию эрлоор. Он настолько окостенел, что вначале я принял его за мертвеца. Передо мной было что-то вроде кладбища этих тварей!

Я подумал, что, должно быть, древние марсианские племена бальзамировали эрлооров, как египтяне делали мумии ибисов, кошек и крокодилов.

Я двинулся дальше по коридорам этого города мертвых, теряясь в догадках, для чего служат стеклянные трубочки с неведомым составом. Возможно, они заполнены неким антисептиком, консервирующим тело. Но, как вы уже убедились на мне самом, я ошибся в который уже раз.

Эта жидкость, насыщенная кислородом, содержит в себе азот, углеводороды и другие составляющие, и если бы я мог сделать ее подробный анализ, человеческая жизнь длилась бы бесконечно.

Состав через поры кожи проникает внутрь и питает организм всем для него необходимым, а индивидуум погружен в состояние, приближенное к каталептическому. Сердце при этом не бьется совершенно. Пилюли, которые Фара-Шиб проглотил перед тем, как его живьем закопали в землю, наверняка чем-то напоминали раствор, изготовленный марсианами…

Но сейчас мы не будем говорить об этом. У нас еще представится случай вернуться к теме.

Подкожное питание хорошо тем, что не требует работы желудка.

Эрлоор, которого я извлек из каменного шара, наверняка еще жил, но я не понимал, зачем его понадобилось вот так бальзамировать. В качестве запасов на случай голода или осады? А может, он представлял собой своеобразное свидетельство давно минувших веков? Для меня это была тайна, покрытая мраком.

Войдя в следующее подземелье, я увидел в нем такие же пирамиды, только шары были зеленого цвета и поменьше размером.

Я расколол один для пробы. Он тоже оказался испещрен красными трубочками, но был пуст. Тогда я расколол еще несколько, но везде видел только трубочки и ничего больше! В тот же миг холодящий душу жуткий смех зарокотал над самой моей головой. Я быстро оглянулся, но не увидел никого. Я был один в мрачном подвале.

ОПАЛОВЫЙ ШЛЕМ

Роберт Дарвел умолк, словно борясь с собой. Он о чем-то задумался. Вероятно, среди его приключений случались и такие, о которых он предпочел бы забыть.

— Быть может, ты устал и хочешь отдохнуть? — спросила Альберта.

— Ну уж нет! — решительно запротестовал Ральф. — Неужели ты прервешь рассказ в самом интересном месте и оставишь нас мучиться от любопытства?

— Не беспокойтесь, я вовсе не устал и не собираюсь испытывать ваше терпение, — улыбнулся Роберт, — но то, что я намерен рассказать, до такой степени ставит с ног на голову все наши представления, что я невольно начинаю колебаться…

Все писатели, которые пытались изобразить обитателей других планет, отталкивались от земных представлений о жизни, в которые привносили долю своей фантазии, а порой и иронии. Однако то, что видел я, превосходит самые смелые домыслы и самый буйный полет фантазии. Это было настолько грандиозно, что граничит с уродством и похоже на сцены из «Апокалипсиса», изображенные Эдгаром По…

— Рассказывай, мы слушаем тебя… — почти умоляюще произнесла Альберта.

Роберт немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом, прикрыв глаза, будто затем, чтобы лучше видеть внутреннем взором нечеловеческую цивилизацию багровой планеты, начал:

— Я уже говорил, как невыразимо жутко становилось мне от этого дьявольского смеха, который раздавался словно с того света, хотя лично я не верю в сверхъестественное. Так мы обычно называем разные явления, коих по невежеству не можем понять и объяснить. Все, что наш рассудок и чувства способны воспринять, должно получить свое объяснение, иначе нам незачем было появляться на свет.