Сергей Синякин - Пространство для человечества

— Зачем все это? — ошеломленно поинтересовался Сурков. — Ты хочешь загнать людей под землю? С просторов лауна уйти под землю? Никто не согласится, Стас. Никто.

Бояславцев угрюмо посмотрел на товарища.

— Не спеши, — сказал он. — Я о безопасности много думаю, особенно после того, как пьяные идиоты раздавили половину Поселка. Помнишь, что случилось шесть лет назад? Не о том речь, дорогой Александр Иванович, никто не собирается жителей Района загонять под землю. А вот смотреть в будущее мы с тобой просто обязаны. Рано или поздно о проекте станет известно всему миру. Ты можешь предсказать, что случится дальше? Я — нет. А если Большой мир увидит угрозу в микриках и захочет их уничтожить? Ты уверен, что все примут наше существование с благодушием? Ты не знаешь, а я один раз присутствовал при разговоре Никиты с Маленковым, это в середине пятидесятых было. Никита и говорит, мол, проще было бы пойму танками перепахать, а потом, кукурузой засеять, сюрпризов не будет. И ты поверь, если в голову кому-нибудь подобная мысль придет, то ведь перепашут, не задумываясь над последствиями. И пшеницей засеют. И плевать им на уничтоженный мир. Муравьев не жалко. Поэтому надо думать о будущем. Вот я и думаю. Ты-то в ЦК не работал, среди больших шишек не вращался, не знаешь, как они порой запросто вопросы решают.

— И все-таки, — пробормотал Сурков. Это у тебя очередное завихрение, Стас, ты уж поверь, такую уникальную возможность даже последний тугодум упускать не станет.

— Жизнь покажет, — устало сказал Бояславцев. — Поэтому, считай, перед тобой уникальное убежище, при необходимости будет куда уйти. Мы ведь только начинаем, опоздали сильно, поэтому надо быть готовыми к любым неожиданностям.

— И где ты этот город собираешься разместить? — не удержался Сурков.

В соображениях Бояславцева было немало дельного, в этом мире нельзя быть уверенным в завтрашнем дне, но все-таки что-то мешало ему согласиться с товарищем. Может, унизительно было продумывать пути бегства, а ведь, как ни крути, уход под землю иначе чем бегством и назвать невозможно.

— Где, где. — Бояславцев медленно пошел вдоль конуса, похлопывая по нему ладонью. Теперь, когда Они были совсем рядом с сооружением, сразу стало видно, какое оно огромное. Титаническая работа, ведь наверняка там, внутри, все было распланировано — и жилые кварталы, и дороги для электротранспорта, и лифты при необходимости поставлены. Интересно, где эту штуку сооружали? Не на Царицынском заводе, конечно, — если бы ее делали там, Сурков об этом обязательно бы знал. Бояславцев повернулся к нему. Очки весело блеснули. — Там же в пойме и вкопаем. На глубине тридцати метров. Устроим транспортные и пассажирские входы, обеспечим маскировку. Никто и не догадается, что там находится, под землей. И не смотри на меня так, Саша, не смотри. Я не вечен, я о будущем все больше задумываться начинаю. А оно мне пока в черных красках рисуется. Ну не вижу я перспективы.

Он еще раз хлопнул по матово-черному конусу ладонью.

— Такие дела, — спокойно сказал он. — Пошли. В лифте Сурков ошеломленно молчал.

— Чего молчишь? — спросил Бояславцев. — Удивил я тебя? Иди напугал? А ты как думал? Думаешь, дорога к светлому будущему обойдется без ухабов? Черта с два, дорогой ты мой человек! И потом — это для нас все ясно, а для остального мира мы опять потенциальная угроза. Прежде всего — мы отклонение от стандарта. А необычного люди боятся больше всего. Ты даже не знал, до чего писаки додумаются, верно? А им дай волю, они такого понапишут! Только представь заголовки: «Заволжский инкубатор для мини-киллеров» или, там, скажем, «Человеческие муравейники угрожают земной цивилизации». — Он невесело хмыкнул. — И ведь будут, будут такие статеечки, стоит кому-то о Районе пронюхать или если мы сами объявимся на свет божий. И охота за микриками начнется. Не обязательно этим иностранные разведки займутся, найдутся идиоты, которые на микриках свой бизнес сделать захотят. И плевать им, что микрики маленькие, но все-таки обычные люди, ведь деньги не пахнут. И найдутся такие, что захотят микриков держать вместо домашнего животного, если не сами, то детишкам в подарок преподнести захотят. Ты не морщись, не морщись, сам знаешь, что я дело говорю. А мы к такому будущему не готовы.

— Глупо воевать со всем миром, — сказал Сурков. — Да и не выдержим мы такой войны.

Лифт остановился. Бояславцев пропустил Суркова вперед.

— А кто говорит о войне? — удивился он. — О другом речь идет, совсем о другом. Речь идет о нашей неподготовленности к контакту с остальным миром. А мы для них нечто вроде инопланетян. Мы для них такое же неожиданное и неприятное открытие, как база марсиан на Северном полюсе. Что с того, что они уверяют в своем миролюбии? А почему таились? Почему раньше о себе не заявили? Значит, есть тайны от человечества? А какие? Чего от них ждать? Ты об этом не думал?

— В таком контексте — нет, — признался Сурков.

Они вошли в кабинет, Бояславцев прошел за стол. Плюхнулся в кресло. Надо сказать, здесь он смотрелся уместнее, чем в подвале рядом с фантастическим подземным городом. Словно поняв мысли товарища, хозяин кабинета, поднял голову и усмехнулся:

— Неотъемлемый атрибут кабинета, да? Сурков промолчал.

— А мне приходится думать, — сказал Бояславцев. — Современному миру мы чужды, и тут уж ничего не попишешь. Сегодня в России все рвут друг у друга, принципы нашего общежития этому обществу не подходят. Стало быть, мы им в какой-то мере опасны. Понимаешь, дружище, сами идеи крови не проливают, кровь проливают люди, которые не знают, как эти идеи утвердить. Мы знаем, что делаем. Наши идеи тем и хороши, что они утверждают прекрасные нравственные идеалы. Идеи равенства, идеи справедливого устройства мира витают в обществе не один век. И общество они всегда будоражили и будут будоражить еще очень долго. Пока не утвердят себя в мире. Пока никто не знает, как подступиться к строительству справедливого общества. Кроме нас. Но примут ли это остальные? Вот вопрос, Саша, и это серьезный вопрос. Поэтому и приходится задумываться над тем, что случится дальше.

Он подошел, наклонился, заглядывая в глаза Суркову.

— Старею я, — с неожиданно прорвавшейся тоской сказал он. — Не хочется, чтобы труд всей жизни накрылся из-за того, что я что-то упустил, что-то недодумал. Особенно после того, как накрылся Союз.

— Так это был естественный процесс, — сказал Сурков спокойно. — Загнивать все начало еще в начале семидесятых, когда надо было решительно и быстро перестраивать всю систему управления обществом и модернизировать промышленность. А наши аксакалы боялись внедрения новых систем, управления. Компьютеризация общества ставила крест на цензуре, и система переставала быть замкнутой и изолированной, а этого они боялись больше всего. Им изоляция была нужна, чтобы люди однажды не увидели всей их убогости. Да чего я тебе лекции читаю, ты ведь рядышком с ними сидел, сам все видел. Если бы эти пердуны не боялись дать людям свободу, сейчас многое было бы совершенно иным.