Грег ИГАН - Журнал «Если» 2008 № 07

Не сговариваясь, оба наклонились к мешку, лежавшему у их ног. Тихо подойдя, капитан «Сюзанны» с интересом наблюдал, как странная парочка извлекает дешевый ларец. Девушка открыла крышку. Внутри, огражденная со всех сторон тонкими решетками из металла, покоилась мумифицированная голова собаки.

– Никакой электрической активности, – заметил Эрстед. – Как я и предполагал. Ларец нейтрален. Капитан, не найдется ли у вас чего-нибудь тяжелого?

—  Пятифунтовое ядро, сэр?

—  Вполне.

Выслушав приказ, матрос через пару минут принес ядро.

– Весьма вам признателен.

Эрстед уложил ядро в мешок. Туда же Пин-эр опустила шкатулку – и принялась тщательно завязывать узел.

—  Кого хороним, сэр? – капитан еле удерживался от смеха.

—  Ошибки молодости, сэр…

Почесав в затылке, капитан не стал уточнять.

Двое подняли мешок, подержали над планширом – и разжали пальцы. «Саван» без всплеска исчез в воде. Пин-эр беззвучно шептала молитву. Эрстед перекрестился. На баке смолк баритон князя – Волмонтович всегда отличался чуткостью к смерти.

Прошлое осталось за кормой, тая в жемчужном тумане. «Сюзанна» держала курс на юго-запад, навстречу таинственному будущему. «Прощайте, герр Алюмен! – в плеске волн насмешкой, опасным намеком звучали слова лже-секретаря. – Глядишь, свидимся…»

Ох уж эти китайцы! Андсрс Сандэ Эрстед улыбнулся. Значит, герр Алюмен? Не без претензий, зато со смыслом. Странное дело – прозвище ему нравилось.

«Оставлю на память», – решил он.

Над шхуной раскинулось небо – ярко-синее, бескрайнее, опасное. Вечером, если не помешают тучи, на нем загорятся звезды. Колючие лучи прожекторов осветят купол цирка, где человечек-акробат играет с судьбой. Вчера его ждали аплодисменты, а завтра, быть может – падение с трапеции. Зачем ты изобретаешь рискованные трюки, смешной циркач? Надеешься уцепиться за воздух зубами?

Спустись лучше вниз, в опилки…

Великий Ветер, Отец всех ветров, паря там, где проходила граница жизни, еще не отмеченная разумной пылью земли, бросил взгляд на горсть воды, пролитую между островами и кромкой материка. Скорлупка-шхуна бросала вызов стихии. Блестела тугая гроздь парусов – ткни ножом, и из снежно-белых ягод брызнет сок. Карабкались по тонким паутинкам муравьи-матросы, у штурвала замер жук-рулевой.

Чего хотят? Что ищут?

Любопытствуя, Великий Ветер снизился, толкнул шхуну ласковой ладонью. Вперед! Семь футов под килем, дурашка! И десять раз по семь, и сто десять… Не хватит глубины моря? Ничего, есть небо, солнце, звезды – был бы идущий, а дорога найдется.

Вдруг настанет час, и не я спущусь к вам, а вы подниметесь ко мне?

Смех пронесся над морем, пеня волны – и умчался прочь по синей дороге. Да, академик Эрстед-старший еще не изобрел Механизм Времени. Но шестеренки дней вертятся, направляя стрелки лет. Слабое дыхание одного, слабое дыхание сотни, тысячи… дыхание миллионов, миллиардов – берегись, ветер!

«Поберегу-у-усь! – откликнулось вдали. – Себя уберегите, кро-хи-и-и…»

Восток исчез в туманной дымке. Впереди ждал Запад – холодный, надменный, родной. Свинцовая гладь каналов. Красная черепица крыш. Снег на кронах деревьев. Дождь в соснах. Распутица проселков.

Люди везли домой солнце.

Тед КОСМАТКА. ИСКУССТВО АЛХИМИИ

Иногда, когда я заезжал к ней, Вероника уже была обнаженной. Она лежала в шезлонге, установленном на газоне возле ее дома. Ее мускулистое темнокожее тело открывалось взгляду из окон второго этажа. Она скрещивала длинные ноги и томно поднимала веки. – На тебе слишком много одежды, – так она говорила. Я садился. Проводил рукой по гладким изгибам ее тела. Сплетал свои бледные пальцы с ее пальцами. История Вероники – воплощенная история здешних мест. Металлургические комбинаты и вымирающие маленькие города-государства вокруг них – все это северо-западная Индиана, причудливая смесь ландшафтов, к которой мы привыкли. Земля невозможных контрастов. Кукурузные поля, трущобы и богатые замкнутые сообщества. Заповедники и разрастающиеся заводы.

Допустим, это модель всей остальной страны. Допустим, это модель всего мира.

В холодные дни над побережьем озера Мичиган слоятся мощные массы белого дыма, извергающегося из доменных печей. Этот дым можно увидеть и в утренние часы, когда едешь на работу по автостраде 1-90: облака поднимаются над северным горизонтом широким горным хребтом, будто мы живем в Альпах, у подножия гор. Пугающая красота.

Когда мы познакомились с Вероникой, ей исполнилось двадцать пять – всего на несколько лет меньше, чем мне. Она была ослепительно красива и разочарована в жизни. Ее дом находился на фешенебельной Ридж-роуд и стоил больше, чем я зарабатывал за пять лет. Ее соседями были врачи, адвокаты и предприниматели. С внутреннего двора, где она лежала обнаженной, просматривалась церковная колокольня – зелень окислившейся меди над далекими крышами.

История Вероники – еще и история граней. Это главная тема моих теперешних размышлений. Линия, за которой одни вещи становятся другими. Точка, в которой грань становится достаточно острой, чтобы разрезать тебя.

Возможно, мы разговаривали о ее работе. Или она болтала без умолку, пытаясь скрыть свою нервозность, не помню.

Зато я помню дождь и жужжание двигателя ее БМВ. И еще я помню, как она сказала, сворачивая на Рэндольф-стрит:

– Его зовут Войчек.

—  Это имя или фамилия?

—  Не знаю, так он мне представился.

На нас надвигался Чикаго. Место встречи выбирала она – это был дорогой бар, работавший до двух часов ночи. Стильный, закрытый. Люди с громкими именами иногда приводили ее сюда на деловые обеды, если, конечно, заодно пытались с ней переспать. Сюда приходили богачи, чтобы напиться в компании богачей.

– Утверждает, что поляк, – продолжала она. – Но у него не совсем польский акцент. Скорее балтийский, чем славянский.

Это заявление меня удивило – вернее, то, что она смогла уловить разницу.

– Откуда он прибыл?

– Из Украины, но я уверена, что он не может туда вернуться. У него очень длинный список бывших должностей. Разные исследовательские центры и лаборатории. Множество сожженных мостов.

—  Этот парень одиночка или на кого-то работает?

—  Держится независимо, но я ни в чем не уверена.

Мы повернули налево. Дождь усилился, городские огни Чикаго отражались в мокром блеске. Справа показались зеленые львы. Мы пересекали реку.