Игорь Денисенко - Дом

Она лежала на спине совершенно голая. Ее бледная грудь в лучах восходящего солнца окрасилась в Розовой цвет. Приподнятые, чуть полусогнутые ноги, как бы обидевшись друг на друга, раздвинулись и смотрели в разные стороны. Михалыч, стоял над ней в глубоком раздумье.

Ему было над чем призадуматься: на две части рубить курицу или на четыре?

После бессонной ночи, Михалыч поднялся еще затемно и обнаружил, что вчерашний бульон, который по замыслу Карповны должен был превратиться в борщ, безвозвратно прокис, и от него идет по дому нехороший запах. И свиное ребрышко в бульоне пропало. А свежая капуста, порубленная для борща, пожухла. Годным к употреблению продуктом осталась только луково-морковная зажарка на сковородке. И все это произошло потому, что никто с вечера не догадался поставить кастрюлю в холодильник.

Господи! — растеряно подумал Михалыч, — да я же этого никогда не делал? Да как же? Размышлял он над приготовлением обеда. И почувствовал, что его жизнь без супруги станет невообразимо сложной и короткой. Не проживет он без Зои. Перспективы одиноко существования его пугали и приводили в унылое замешательство. До восьми утра и встречи с товарищами по несчастию времени было еще вагон и маленькая тележка. И чтобы не завыть от отчаяния, и не зацикливаться на своих мыслях, Михалыч решил чем-нибудь заняться. Хотя бы приготовлением обеда. Есть ему не хотелось, и он понятия не имел, будет ли обедать сегодня и вообще. Но на всякий случай решил сварить суп. А для этого достал курицу из морозилки, обдал кипятком из чайника, чтобы быстрее разморозилась, и она сейчас лежала перед ним вся в капельках воды, как отдыхающая туристка где-нибудь на Средиземноморском побережье. Тем не менее, ножик тушку резать не хотел. Тогда Михалыч вынес курицу во двор и на пеньке, у сарая, где он рубил дрова, и недолго думая, её четвертовал. Посмотрел на куски. Сполоснул под водой от щепок (вытереть пенек он не догадался). И забросив в кастрюлю четвертинку с крылом, поставил варить.

Когда вода стала закипать, сверху образовалась какая-то грязная серая пена. Плохо помыл, — догадался Михалыч. Тогда он вытащил кусок из кастрюли. Помыл хорошенько крыло под краном опять. Воду вместе с пеной вылил, залил свежей. И поставил на газ. Пока вода закипала Михалыч, почистил три картошины, достал пакет риса из кухонного стола, немного поразмышлял сколько кинуть, и зачерпнул рис стаканом. Стакан хватит, решил он, и прикрыл сверху стакан тремя лавровыми листиками, чтобы не забыть кинуть потом. Вода тем временем опять приближалась к точке кипения и на поверхность поперла неведомо откуда грязная пена. Да, что за напасть такая? Удивился Михалыч. И хотел сменить воду, но передумал. Да и хрен с ней! — решил он. Как получится, так получится. Поэтому когда в кастрюле забурлило, он кинул мелко порезанные картошины, высыпал рис из стакана, и добавил содержимое сковородки. Немного помозговал, и в качестве заключительного аккорда сыпанул чайную ложку соли. По его понятиям должно было хватить.

Посмотрев мельком на часы, висящие на стене в кухне, Михалыч ужаснулся было уже полвосьмого утра. Едрит-Мадрит! Как время то бежит? Пора было собираться и бежать к мосту.

Сизое осеннее утро встретило Михалыча прохладной. А приплывшая из города тучка стала сеять мелким противным дождем. Натянув капюшон прорезиненного плаща на голову, Петр Михайлович угрюмо хлюпал сапогами по улице. Чем ближе он подходил к месту встречи, тем больше у него портилось настроение. Вот не верил он, что менты помогут. Не найдут они Зою, а если и найдут то только мертвую. Мысли о том, что поход их будет напрасен и безрезультатен все сильнее и сильнее овладевали его сознанием.

Генка? Он чо? Он конечно власть. Хулиганов в клетке у себя запрет, да по одному отдубасит, будь здоров. И литр всосет на раз, хоть бы хны. А сыскарь с него какой? Да, никакой. Пока носом не ткнешь, не покажешь, где шпана лазает, да за ручку к ним не отведешь, хрен кого и когда находил.

А тут Зоя…. При мысли о Зое, у Михалыча защемило сердце.

— Бим-бом, бим-бом, бим-бом!

Сообщил о своем существовании дверной звонок. Мухин оторвал тяжелую голову от подушки, мельком отметив, что за окном уже день, и потопал в прихожую открывать дверь. Теперь затаскает меня контора, с неудовольствием подумал он, но в дверях возник не засекреченный сотрудник безопасности, а проспиртованный санитар Коля.

— Николаич! Привет! Ты чего дрыхнешь? Маузер в гневе. Берик за тобой послал, там такой экземпляр привезли, что все наши сбежались смотреть. Давай собирайся. Мой жигуль под окнами.

— Сейчас. Морду лица сполосну и выйду.

— Ну, тогда я в машине жду.

— А почему не позвонили?

— Ты, что не в курсе, что с ночи в городе связи нет, ни телефонной, ни сотовой? Интернет не работает тоже…

Мухин был не в курсе.

— По радио целый день обсуждают. И по телеку несколько каналов не работает.

— Ладно…, - ответил Мухин, соображая, куда эти новости отнести. Ему почему-то казалось, что его ночные гости из комитета безопасности к отсутствию связи руку приложили.

— Жду в машине, — повторился Николай и убежал.

Валерий Николаевич прикрыл за ним дверь на засов и пошел на утренние процедуры.

Спешно умылся, быстро побрился, и через десять минут уже сидел в прокуренных жигулях Николая. Жалуясь на старость и скрипя амортизаторами, жигуленок доставил Мухина на работу.

— Вау! Какие люди! И без охраны? — приветствовал Мухина лаборант Шубриков, первый попавшейся на пути.

— Привет, привет!

— Ты не представляешь, такой экземпляр и к нам…Да ему сразу место в музее надо бронировать!

— Представляю, представляю, — отмахнулся от Колобка Валера. Ему про бритоголового башибузука санитар Коля уже все уши прожужжал. Пока они ехали. И что кожаная безрукавка на нем настоящая, и шаровары такие древние, и шрамы на теле старые, и вши самые что ни на есть живые. А более всего поразил их кривой длинный ножик с рукояткой из рога. Весь в сколах, и зазубринах, что больше напоминал замысловатую ножовку, а не саблю.

— Салам братан! — ясным солнышком расцвел Берик, когда Валера уже переодевшись в форменную одежду, возник в прозекторской. Они обнялись как после долгой разлуки.

— Ну, рассказывай, и показывай…

— Да вот собственно …, - указал Берик взглядом на стол.

— Смерть наступила четыре-пять часов назад. Причиной смерти было проникающее ранение в грудь…

— Ага…, - подхватил Мухин приступая к осмотру, — Клинок ромбического сечения, обоюдоострый. Пробил сердце насквозь, задел правое легкое и пятый позвонок. Орудием убийства мог быть либо длинный кортик, или шпага, или любой другой клинок такого типа.