Ирина Скидневская - Звездные мальчики

Сон нажал кнопку. Справа от него в воздухе возникла картинка. Сероглазый, нагнувшись вперед, с нетерпением взглянул на нее.

— Черт меня подери… — растерянно протянул он и отключил связь.

Сон задумчиво посмотрел на картинку: строгое недетское лицо, рыжие волосы, во взгляде — почти не скрываемое и так разозлившее нидов чувство превосходства…

Он связался с охраной.

— Что нового, Кроха?

— Все по-прежнему, Сон. Уже прошло двадцать часов.

— Не спускайте с них глаз.

— Да, Сон.

— Максимум почтения!

— Понял.

— Проснется второй — сообщишь мне.

— Слушаюсь.

…Сон устало откинулся на спинку кресла и, чтобы расслабиться, представил себе высокие травы в пойме широкой полноводной реки, влажную прохладу ночи, и сердце дрогнуло от радостного предчувствия — скоро на далеком ровном горизонте появится Солнце… Чуть светлеет узкая полоска у края земли… становятся различимы вокруг очертания зарослей и редких деревьев… Солнце всё ближе, сейчас оно выглянет и озарит своими благодатными лучами бескрайнюю долину…

— Сон! Мы договорились с Длинными! — Прямо перед Соном зависло изображение Языка. Он немного возбужден, Волосатый молчит, почесывая свою широкую черную грудь, но оба довольны. Позади них кто-то маячит. Наверное, с Ворчунами и то было бы легче договориться. Как только мы согласимся на их условия, они сразу будят старика.

— Что за условия?

— Их три. Первое: они просят отдать Радость сыну их вождя, Охотнику.

Радость была последней, любимой дочерью Сона. Она сохла по Лепестку.

— Не хромой, не кривой? — спросил он, подумав.

— Восемнадцать авалов!

Мальчишка завалил восемнадцать быков. Неплохо.

— Второе условие?

— Они просят, чтобы ты приблизил Охотника к себе. И третье… — Язык помялся. — Они хотят, чтобы ты поклонился Одноухому…

Сон засопел. Ему сейчас слишком нужен этот дед, Длинные это поняли, и их требования справедливы — они настолько непомерны, что не оскорбляют вождя всех нидов. У большого всегда просят большое.

— Я согласен, — с достоинством произнес Сон. — Но мне некогда мотаться по стране. Что если мы снимем мой поклон, а запись для одноразового просмотра пошлем Длинным? Само собой, кланяясь, я скажу, что свой поклон посвящаю Одноухому.

— Они будут счастливы, — сказал Язык. — Весь клан сойдет с ума от радости.

— Договорились. Можешь пообещать им, что я сдержу свое слово. Пусть будят старика немедленно. Изображение диска у тебя есть, покажешь его и сообщишь мне результат.

— Господин посол, вам что-нибудь нужно? — спросил Сон, буравя людей взглядом. Помощник посла, проспав двадцать один час, наконец проснулся. Пища? Вода?

— Мы хотим осмотреть ваш зоопарк, — сказал посол.

Сон пожевал губами, взглянул на Кроху, замершего на соседнем экране, и кивнул.

— Вас проводят. Зоопарк совсем рядом.

Меньше всего Сон хотел, чтобы посол посетил это место — все животные там были с Земли. В горном краю нидов, продуваемом всеми ветрами, мог ужиться только авал, трехрогий бык со шкурой, которую с трудом вспарывал даже алмазный нож, — злобный и подозрительный, вонючий, огромный, как гора, мохнатый бык. Такой может вызывать только отвращение. Убить авала почиталось у нидов за доблесть, и любая охота превращалась в праздник, даже если на ней гибли ниды.

Она начиналась сразу после линьки быков, когда их старые шкуры расползались, а новые еще не обрели твердость камня. И без того непомерные бычьи тела раздувались, вспучивались огромными липкими пузырями и распространяли жуткое зловоние. В это время авалов мучил ужасный зуд, и бессчетные стада, вздымая к небу желтую пыль, сотрясали горные долины ревом и топотом. Наконец старые шкуры гниющими лохмотьями сползали с бычьих боков, и измученные авалы разбредались по горам, где их уже поджидали охотники.

По обычаю, вождь каждый год убивал по быку и никогда не умирал своей смертью: однажды бык забирал его жизнь, и у нидов появлялся новый вождь. Так было всегда, и когда-нибудь это случится и с Соном. Но пока он полон сил, молод, и за свои сто тридцать лет убил восемьдесят быков, из них шестьдесят два — уже возглавляя нидов.

… Сона вызвал Язык и удрученно сообщил, что Одноухий не может опознать диск.

— Попробуй еще раз, — мрачно сказал Сон. — Встряхните деда, чтобы окончательно проснулся. Как он выглядит?

— Да хорошо выглядит. Правда, уже не ходит, но взгляд ясный, голова работает. Отдохнул во время спячки…

Сон пригнул свою черную голову и подумал.

— Как ты показывал ему диск? В увеличенном виде?

— Да.

— Пусть Мир даст изображение диска в натуральную величину и уберет эти цветные лучи… Нет! — Сон откинулся на спинку кресла. — Пусть Мир возьмет диск в руку и покажет старику. Я буду ждать.

Положение не позволяло Сону появляться на экране перед рядовыми соплеменниками и запросто разговаривать с ними, поэтому беседу приходилось вести через посредника, в данном случае, через Языка. Такие условности, по мнению Сона, были сущей глупостью, но он был вынужден с ними считаться.

На голографическом экране возник Кроха, и, взглянув на него, Сон сразу понял, что новости не порадуют.

— Сон, мы потеряли помощника посла из виду.

— Как это?

— Не знаю. Люди ходили по первому отделу, где мелкие грызуны, и вдруг посол остался один…

Сон связался с послом, тот не выглядел удивленным или расстроенным.

— Господин посол, могу я задать вам вопрос? — сдерживая раздражение, заговорил Сон. — Где ваш помощник?

— Я не обязан отчитываться перед тобой. Разве мы нанесли нидам какой-нибудь ущерб? — спокойно ответил человек.

Сон скрипнул зубами, отключил связь и вызвал свое окружение. Назревали какие-то события, и ему необходима была поддержка. Ниды мрачно выслушали сообщение Сона об исчезновении помощника, но не успели высказаться, так как на экране появились Язык и Волосатый.

— Старик узнал диск! — выпалил Язык. — Он говорит, что это… — Язык произнес неуверенно, по слогам: — пу-го-ви-ца.

— Слава Солнцу, — с облегчением выдохнул Сон, — наконец что-то прояснилось. Что такое пуговица?

6.

В самый разгар осени, когда ставшие холодными ветры почти совсем оголили леса и согнали перелетных птиц в стаи, распогодившимся утром по пожелтевшей речной долине неторопливо шла женщина. Безлюдье и царившее вокруг безмолвие не пугали ее. Она передвигалась вдоль реки, по натоптанной дороге, и, откидывая с лица прямые светлые волосы, остриженные до плеч, с удовольствием наблюдала, как река рядом с ней несет свои чистые воды по равнине, петляет среди холмов, журчит и клокочет на перекатах, разбиваясь о камни в сверкающую радужную пыль.