Евгений Войскунский - Плеск звездных морей (с иллюстрациями)

— Нечесан и помят. Неужели спишь так поздно?

— Представь себе, — проворчал я. Дурацкий сон ещё не отпустил меня. — Который час?

— Четверть десятого. Где ты был вчера весь вечер? Я тебя вызывал, вызывал…

— Я развлекался. А в чём дело?

— Развлекался? — Леон хмыкнул с недоверчивым видом. — Мне нужно поговорить с тобой, Улисс. У тебя какие планы на сегодня?

— Мало ли какие планы! Если хочешь, приходи в двенадцать к центральному рипарту. Ты ведь любишь там бывать.

— Ну хорошо. — Леон был явно озадачен. — Я приду.

Не спеша я вылез из-под одеяла, поднял штору. Неяркий бледно-голубой день вошёл в комнату. До чего высокие гостиницы строили в прошлом веке! Из моего окна я видел город с высоты птичьего полёта — так, кажется, любили писать в старых книгах. Я видел голубой купол здания Совета с флагами коммун, и уголок Площади Мемориалов в просвете меж высоких домов, и вдалеке, на севере, телевизионную башню. В излучине реки пышно зеленели сады. Перекрещиваясь на разных уровнях, текли трансленты. В небе то и дело вспыхивали эмблемы праздника Мира, плясали, выстраиваясь, лозунги, струились тексты последних известий и праздничных программ.

В распахнутое окно влетела песня, я вспомнил, что слышал её вчера в каком-то кинофильме. В ней были такие слова: «И снова гудят корабли у причала: начни все сначала, начни все сначала…» Фильм, по правде, был пустяковый, а вот песня мне понравилась.

Начни все сначала… Пока что надо начинать день. Я принял душ, побрился и вышел в коридор.

Мимо проехала самоходная тележка с едой. Из номера напротив выскочила лисица — настоящая, рыжая, — она метнулась мне под ноги, я слегка опешил.

— Вега, сюда! — раздался строгий голос.

Дородный человек с жёлтеньким попугаем на плече вышел из того же номера, извинился передо мной и вместе со своим зверинцем направился к лифту.

Ну вот, подумал я, уже начали лисицам давать имена звёзд. Очень мило. Учёный тюлень Бетельгейзе, дрессированный бегемот Фомальгаут…

Номер Борга был этажом ниже. Я постучался и вошёл.

Борг, в темно-вишнёвом халате и домашних туфлях, сидел в кресле и читал газету. Газеты валялись и вокруг кресла. На столике перед ним стояла початая бутылка красного вина и поднос с едой.

— Садись, — сказал он. — Я ждал тебя. Ешь, пей и читай.

Пить я не стал. Я положил на тарелку кусок мяса, полил его гранатовым соком и принялся есть. Хрустели на зубах поджаренные ломтики хлеба.

— Хорошо бы ещё заказать яичницу с колбасой, — сказал я.

Борг пожал плечами и снова углубился в чтение. Я поднял одну из газет, пробежал заголовки: «Готовьтесь к встрече с саблезубым тигром», «Плиоцен или миоцен?», «Бросок сквозь время»…

Во все времена, подумал я, журналисты изощрялись в придумывании заголовков похлеще. Впрочем, тут как раз был тот случай, когда самые хлёсткие заголовки не смогли бы выразить всю грандиозность проблемы.

«Расселяться в космосе или во времени? Что ещё придумает Феликс?»…

— Послушай, что пишет Джулиано, — сказал Борг из-за развёрнутого газетного листа: — «Понятно, что смещение на час, или на сутки, или даже на минуту даст возможность расселить человечество, так сказать, в различных слоях времени. Одна часть будет жить в том же пространстве, что и вторая, но в разное время, и обе части никогда друг с другом не столкнутся и даже не встретятся. Но как избегнуть физической встречи с постройками прошлого, как организовать совместное пользование объектами долговременного характера, материальными средствами цивилизации? Элементарная логика подсказывает единственный выход: сместить часть человечества в далёкое прошлое, предпочтительно в те времена, простите, в то время, когда ещё ни одно здание не было возведено рукой человека, да и скажем прямо — когда не было на Земле самого человека. Я предлагаю — неогеновая эпоха, век плиоцена, не ближе миллиона лет, но и не далее десяти миллионов…» — Борг швырнул газету на пол, взглянул на меня с усмешечкой. — Ну, что скажешь, пилот?

Что я мог сказать?

— Закажу-ка всё-таки яичницу с колбасой. — Я придвинулся вместе с креслом к шкале заказов. Яичница там значилась, и колбаса тоже, но порознь. Пришлось мне сделать два заказа.

Борг налил себе вина, отпил.

— На Джулиано это похоже, — сказал я. — Всю жизнь изучал кости австралопитеков, а теперь возжаждал увидеть их живыми…

— Чепуха, — сказал Борг. — Австралопитеки, саблезубые тигры — все чепуха. Не будет никакой встречи с ними.

Щёлкнуло окошко подачи — приехала яичница. Она была синтетическая, не такая пышная, как та, в доме Деда, но тоже ничего. Я ел, обжигаясь и облизываясь, а Борг, отказавшийся разделить со мной трапезу, насмешливо поглядывал. Его большие, в белых волосках руки покойно лежали на подлокотниках.

Я спросил:

— Ты решил взять отпуск, старший?

— А что, — ответил он вопросом на вопрос, — халат обязательно ассоциируется с отпуском? — Он ещё отпил из стакана. — Зря пренебрегаешь газетами, пилот. Прочти хотя бы, как комментируют твоё выступление.

Я снова развернул газету, нашёл отчёт о вчерашнем заседании Совета.

«Мы привыкли к резкому тону выступлений Улисса Дружинина, — побежали строчки отчёта. — Вспомним, как несколько лет назад, после памятного его полёта, он яростно упрекал Совет в чрезмерной осторожности и нетерпеливо требовал принять программу выхода в Большой космос. Вспомним его максималистские статьи на ту же тему. Вчера же перед Советом предстал другой Дружинин. Его речь была на редкость спокойной, правда, с ощутимым налётом горечи…»

Далее шёл полный текст моего выступления, уместившийся на половине газетного столбца.

«…Я знаю, что многие люди, и не только пилоты, разделяют мои взгляды. Наверное, мы, сторонники космического расселения, не очень осведомлены в вопросах экономики. Возможно, мы выглядим в глазах Совета этакими Дон-Кихотами, не желающими считаться с реальной действительностью, с целесообразностью и другими могучими факторами. Что можем мы противопоставить — азарт, нетерпение, зов открытых пространств? Мы понимаем, что это не аргументы. Когда-то Седов, Амундсен, Пири рвались к Северному полюсу, они предприняли экспедиции на свой страх и риск, их побуждал идти в ночь и льды энтузиазм первооткрывателей. Но только десятилетия спустя, когда интересы мореплавания и метеослужбы, интересы хозяйственного освоения Крайнего Севера продиктовали необходимость, полюс был прочно обжит дрейфующими станциями. Мы понимаем это.