Сборник - Фантастика 2009: Выпуск 2. Змеи Хроноса

В тот день, когда Игорь был еще в детском саду, мы сидели вдвоем на кухне (совершенно не помню, где была Анна Наумовна – может, в магазин вышла?), и я задал вопрос, который давно меня мучил:

– Алик, – сказал я, – ты никогда не думал, что Игорек... ну, что у него могут появиться такие же способности, как у тебя? У него зимой болел желудок. Не могло ли это быть... Ну, ты понимаешь... Не передается ли по наследству...

– Да, – немедленно отозвался Алик, будто все время ждал, когда я спрошу именно об этом. – Да, конечно. Я думал. Каждый день. Странно, что ты меня никогда не спрашивал.

– Мне почему-то казалось, что тебе неприятно.

– Но ты все равно должен был спросить.

Он замолчал, и я не прерывал паузы – если мы уже заговорили на эту тему, то все будет сказано, незачем торопиться. Алик налил чаю себе и мне, долго размешивал сахар и, наконец, сказал задумчиво, вертя ложку в руке:

– Когда мы с Ирой поженились, я ей сразу все рассказал. Нет, даже раньше... Когда сделал предложение, а она согласилась. Мы все обсудили тогда и решили: будем жить так, будто ничего странного не происходит. Иначе можно рехнуться, согласись.

– Не знаю, – пробормотал я.

– Да, – уверенно сказал Алик. – И потом мы больше это не обсуждали.

– Но бывали времена, – не удержался я, – когда тебе становилось плохо: проблемы с печенью, с легкими, с ногами. И вы с Ирой...

– Ходили по врачам, да, лечили, потому что я никогда не мог сказать точно: болит потому, что печень не моя, то есть моя, но оттуда... Или это с моей родной печенью что-то не в порядке, ты ж понимаешь... Если проходило само, значит...

– А Игорь...

– Мы договорились: у нас будет один ребенок. Больше – рискованно. Действительно, никто не может сказать, передается ли это по наследству... А один – обязательно. Ира не представляла себе, что у нас может не быть ребенка! Да и я тоже хотел... В общем, мы решили больше эту тему не обсуждать, а одного ребенка родить обязательно. Вот. Собственно, так и получилось.

– Ты уверен, что с Игорьком...

– Уверен, – отрезал Алик. – Ничего подобного с ним не происходит.

– Ты в этом возрасте...

– Я в этом возрасте уже видел разные непонятные вещи. Да. И что-то у меня в животе болело постоянно. То одно, то другое. Я боялся оставаться один ночью, боялся спать без света. Со многими детьми такое происходит, верно?

– Да, – пробормотал я, вспоминая собственные страхи: вдруг из стены появляется черная рука и тянется ко мне в темноте, хочется орать и звать маму, а из горла вырывается только хрип, накрываешься одеялом и ждешь, но ничего не происходит, так и засыпаешь...

– Я очень внимательно наблюдаю за Игорем, – сказал Алик. – Очень внимательно.

Он еще три или четыре раза повторил слово «очень», а я три или четыре раза сказал «конечно».

Он не хотел больше говорить на эту тему, и я не стал настаивать: в конце концов, не мне решать, не меня все это касалось, и если Алик был уверен, что все в порядке, не мне его в этом разубеждать. Скорее всего он был прав – так я решил тогда и долгие годы оставался при убеждении: если Алик заподозрит, что Игорю передались какие-то особенности отцовского восприятия мира, то первым (после Иры, конечно, а может, даже раньше), с кем он поделится своими опасениями, буду я. Алик молчал. Мне тоже Игорь виделся обычным ребенком – он никогда не говорил (при мне, во всяком случае) о странном, а если болел, то обычными детскими болезнями, ничем таким, о чем можно было сказать, что это результат склейки с иной ветвью Многомирия. Игорь замечательно общался с нашей Светочкой, я заглядывал в детскую, когда они играли на компьютере, собирали пазлы или, что тоже бывало, кричали друг на друга, и никогда не замечал ничего странного. Обычный мальчик. К счастью, обычный.

– Почему... – сказал я Игорю, подбирая слова. Не дай бог, произнести сейчас что-то такое, от чего он замкнется. Или не поймет, чего я от него хочу. – Почему, – повторил я, – ты не рассказывал папе... или маме... о том, что видишь иногда не то, что должен видеть?

– Ани ло мевин отха[7], – нахмурился Игорь.

Он не понял, о чем я его спрашивал. Если мы так и будем говорить на разных языках, то вовсе перестанем понимать друг друга. Не нужно было заставлять Игоря говорить по-русски, только время потеряли, а может, и что-то большее.

– Хорошо, – сказал я, перейдя на иврит. – Ты же слышишь иногда... – Я подбирал слова тщательно, с Шаулем мне было проще разговаривать: даже если я ошибался в том или ином слове, если неправильно строил фразу, он все равно прекрасно понимал, что я хотел сказать, корявый иврит понимает каждый взрослый израильтянин, привыкший и к новоязу репатриантов, и к их же высокому ивриту, выученному на специальных курсах. Для Игоря иврит еще не стал родным, а русский быть родным уже перестал. К тому же он был ребенком, не мог уловить контекста, в котором стал бы понятен смысл неправильно подобранного слова.

– Ты иногда слышишь, как кто-то разговаривает, но людей не видишь, будто они говорят здесь, рядом, как невидимки?

– Невидимки, – повторил Игорь. – Ну... Да, конечно. Сто раз. А ты – нет?

Он хмуро посмотрел на меня, будто подозревал в подвохе. Я растерялся. Неужели для Игоря это было настолько естественно? Невозможно. Тогда бы он точно проговорился, да и Алик, очень внимательно следивший за развитием сына, не мог не обратить внимания.

– Я – нет, – осторожно сказал я. – У меня почему-то не получается.

– У меня тоже не всегда. Иногда приходится... как это... ну...

– Сосредоточиться, – подсказал я, интуитивно догадавшись, что хотел сказать мальчик.

– Ну... да, сосредоточиться, – кивнул Игорь.

– Послушай, ты ведь не говорил обо всем этом папе, верно? Почему?

– Говорил, конечно, – удивился Игорь. – Сто раз.

Вот это новость! Алик знал о способностях сына? И молчал? Мне, во всяком случае, не сказал ни слова. Почему? Ведь мы с ним всегда...

– А мама? – спросил я. – Мама знает?

– Что? – не понял Игорь.

– О том, что ты слышишь то, что другим не слышно? Видишь то, что другие не видят?

– Как не слышно? – продолжал удивляться Игорь. – Как не видят? Все слышат, все видят. Если не слепые, конечно, или не глухие. Ты что, не...

– Ты не ответил. Мама знает?

Игорь нахмурился. Что-то удивило его в моем вопросе.

– Наверно, – сказал он. – Я ей не рассказывал.

Вот оно что. Кажется, я начал понимать.

– Папа не разрешал?

– Ну да.

– И ребятам в школе?

– Никому.

– И даже бабушке?

– Ну, бабушка, – покровительственно заявил Игорь. – Она сразу скажет подружкам. Она такая общительная.

Слово не из детского лексикона. Фраза Алика.

– Значит, папа не разрешил тебе никому – даже маме – говорить о том, о чем вы беседовали только вдвоем?