Энн Маккефри - Планета под следствием

— Я уже думала, ты никогда этого не предложишь, — сказала Яна и взяла Шона под руку.

Оно было маленьким; оно было теплым и мокрым, и шкура его была невероятно драной: тонкие пряди и клочки, запутавшиеся в растрепанном меху. Оно пахло едой, но едой не лучшего сорта.

Оно теряло вкусную кровь, вытекавшую в плескавшуюся вокруг него воду. Вода была сложностью. Чтобы добраться до маленького кусочка еды, ей пришлось бы вымокнуть. Разумеется, она могла дотянуться с берега лапой, вонзить в это когти — если она вытянется — вытянется — вытянется.., ах! Она вцепилась в шкуру добычи и потянула ее туда, где это можно было подхватить зубами, но тут — ай! — это шевельнулось. Добыча была еще жива. Хорошо. Лучше всего — свежее мясо. Нужно только слегка куснуть за шею, прокусить шкуру — быстрая смерть, свежее мясо.., и не нужно выползать из удобного логова...

Она потянулась вперед, припав на грудь, вытянула шею, чтобы вонзить зубы в висящую в когтях добычу, и — добыча выскользнула! Добыча пыталась убежать! Она вытянула вторую лапу, выпустив когти, снова потянулась вперед, и — и.., добыча снова выскользнула, прежде чем она успела впиться в нее зубами. Шкура добычи была тонкой, рвалась под когтями, и она не успела перехватить лакомый кусочек второй лапой. Добыча издала пронзительный испуганный визг, похожий на крик кролика. Она решила прекратить вопли навсегда и снова потянулась вперед, чтобы нанести смертельный удар.

Тут пещера содрогнулась, каменный карниз обломился, и она вверх тормашками полетела в воду, так и не сумев ухватить добычу, снова начавшую визжать. Как неудобно, как неловко — так унизиться, и перед кем? Перед едой! Она выбралась из воды, отряхнулась и начала умываться.

Добыча начала бить лапами, отчаянно продвигаясь ко входу в пещеру. Она флегматично двинулась следом. Пещера, пол и весь мир снова содрогнулись. Она понимала, когда к ней обращались. Она села и начала вслушиваться.

Добыча тоже остановилась.

— Это т-ты сделал? — спросила она. — Ты.., ты и есть В-великий Зверь?

Она зевнула.

Мир снова содрогнулся, и она вдруг поняла, что понимает речь добычи. Она поняла также, что добыча была молоденькой самочкой.

Она подошла ближе — молоденькое существо отступило; его силуэт отчетливо вырисовывался на фоне сумерек, царивших за пределами пещеры. Ее лапы вымокли; впрочем, вода была теплой. Она чуть продвинулась вперед. Самочка стояла не двигаясь.

— Ты вовсе не такой страшный, — проговорила самочка. — Ты просто большая кошка.

Ей нужно было сохранять достоинство. Она хлестнула себя по бокам прекрасным, покрытым тонким узором полос хвостом и заворчала.

И тогда из-под ее вымокших лап раздался ответный рык самого Мира; земля дрогнула, волна накатила на нее, сбила ее с ног, швырнула навзничь, заставив ее изрядно наглотаться воды (чего ей вовсе не хотелось), и понесла прочь от молодого существа.

Когда она поднялась на ноги, то увидела, что самочка — она больше не решалась думать о юном существе как о добыче — не использовала свою возможность бежать. Самочка тоже поднималась из воды, фыркая и отплевываясь. Прекрасно. Самочка не видела ее замешательства. Достоинство было сохранено.

— Я тебя не боюсь, — заявила самочка, когда она приблизилась — втянув когти, спрятав клыки и приглушив рык до тихого вопросительного ворчания, меховым клубочком перекатывавшегося в горле. Вода угрожающе забурлила, и она поправилась: до мурлыканья. — Я знала одну кошку. Совсем маленькую. Я тогда тоже была маленькой. Пастырь Вопиющий заставлял мою маму убить нашу кошку. Он.., он попытался это сделать. Он.., она не хотела этого, и он.., он...

С самочкой происходило что-то странное. С нее снова начала течь вода, но, в отличие от той, в которой она стояла, эта вода не пахла серой. Она просто была соленой.

— Моя мама была не такой, как Вознесение. Она была смелой. Пастырь наказал ее за неповиновение, и она ушла вместе с моей кошкой. И поэтому.., поэтому я тебя не боюсь. Ты живешь там, где должен обитать Великий Зверь — где он лежит в ожидании глупых заблудших овец, отбившихся от стада, чтобы схватить их и свести с ума, ввергнув в царство вечного зла, в то время как тела наши будет терзать великое пламя преисподней. Но ты не Великий Зверь — ты просто не можешь им быть. Может, ты.., ты — Страж Преисподней?

Невежество самочки и эти глупые предположения насчет нее самой и ее отношений с Домом настолько вывели ее из себя, что она ответила:

— Я — Коакстл! И этого довольно.

— Я Козий Навоз, Коакстл, — со всей хитростью своего племени сказала самочка. Она видела: самочка знает силу имен. Теперь самочка знала ее имя, а она знала имя этого молоденького существа. Теперь самочка не могла быть едой.

Но ее Дом уже объявил, что эта самочка — не еда: именно это и имел в виду Дом, когда говорил с ней подземным гулом и поднявшейся водой. Она знала, что можно делать, а чего нельзя.

— Прекрасно, Козий Навоз, — сказала она. — Козий Навоз — не еда, но, несомненно, мне нужно поесть. А потому мы должны оставить Дом и поохотиться.

Глава 3

Река вскоре должна была разлиться, и у людей Килкула было непривычно много воды. Как правило, даже в середине лета в глубине река оставалась замерзшей; однако теперь Сурс создал новые реки, берущие начало в теплых источниках: воды хватало на то, чтобы напиться, вымыться и искупаться — конечно, если вы не против мути.

Поскольку под рукой было столько воды, а горячие источники находились в некотором удалении от города, это место было в полном распоряжении Яны и Шона.

Проезжая через заросли кустарника, на ветвях которого уже начали распускаться первые листья, Яна улыбнулась: на проталинах проклюнулись цветы, всю зиму продремавшие под снегом.

Горячие источники были тем местом, куда они с Шоном впервые отправились вместе, где она впервые начала догадываться о его второй природе, где они впервые занимались любовью. За водопадом пряталась тайная пещера, служившая местом сбора жителей поселения во время лэтчки, празднеств, ночных песнопений, позволявших напрямую общаться с планетой. Один только вид серебристых водяных струй, от которых в теплом воздухе поднимался еле заметный пар, и жемчужной кисеи водопадов подействовал на Яну чудесным образом.

В эту теплую погоду им не приходилось раздеваться так быстро. Они с Шоном не торопились — у них было время раздеть друг друга, время для ласки и поцелуев, прежде чем оба вошли в воду. Он стремительно бросился в водяной поток, она медленно скользнула с берега в воду, ощутив ее теплую ласку, потом погрузилась в серебристые струи с головой. Песни птиц и стрекотание насекомых смолкли, она больше не слышала ни шороха зверей в кустах, ни звона сбруи, ни топота копыт кудряшей: вместо этого вода наполнила ее уши иной музыкой.