Мэри Расселл - Птица малая

— Оставьте ее в покое, — сказал Джордж, одной рукой обнимая Энн и поворачивая к их палатке. — Можно же подождать до завтра.

— Нет, все в порядке, — возразила Энн, покривив душой. — Это не займет много времени. Явной причины смерти не выявлено.

— У него была сыпь, доктор. Возможно, аллергическая реакция на фрукт, который он съел, — тихо предположил Марк.

— Это произошло несколько дней назад, — терпеливо сказала Энн. — И сыпь была, наверное, контактным дерматитом. В его крови никаких признаков повышенного уровня гистамина, но нам следует исключить из нашего списка все, что он ел вчера.

Она снова повернулась, желая уйти в свою палатку, лечь вместе с Джорджем и в его объятьях напомнить себе, что она жива и рада этому.

— А как насчет аневризма? — спросил Эмилио. — Может, лопнул какой-то кровеносный сосуд?

Они искали прибежища в конкретике. Энн это понимала. Столкнувшись со смертью, люди ищут причины, пытаясь защитить себя от ее своеволия и глупости. Энн уже двадцать часов провела на ногах. Другие тоже, но они лишь ждали. Энн уперлась руками в бока и уставилась в землю, стараясь дышать глубоко и ровно, чтобы подавить раздражение.

— Эмилио, — произнесла она тихо, но отчетливо. — Я только что завершила вскрытие настолько доскональное, насколько это возможно в данных условиях. Что ты хочешь знать? Признаков внутреннего кровотечения нет. Нет сгустков крови ни в сердце ни в легких. Нет воспаления кишечника или желудка. Легкие свободны от жидкости. Печень в идеальном состоянии. Почки и мочевой пузырь не поражены. Инсульта не было. Мозг, — сказала она, изо всех сил стараясь говорить спокойно, потому что труднее всего было вынуть и обследовать мозг, — в полном порядке. Нет ни одного физического признака, который позволил бы мне объявить известной причину смерти. Он просто умер. Я не знаю, почему. Люди смертны, понятно?

Энн опять повернулась, чтобы уйти, найти какое-то место, где можно сесть и поплакать в одиночестве, и чуть на завопила, услышав вопрос Д. У:

— Как насчет укуса на его ноге? Он не выглядит серьезным, и мы все покусаны, но, может быть… Энн, должна быть причина…

— Вам нужна причина? — спросила Энн, разворачиваясь к нему.

Он замолчал, пораженный ее тоном настолько, что выпал из своей задумчивости.

— Вам нужна причина? Deus vult, pater[34]. Бог пожелал, чтобы он умер, — устраивает такая?

Она сказала это, чтобы шокировать Д. У., но шокировала всех, вынудив умолкнуть, и ощутила горькую радость, увидев, что это сработало. Она видела Д. У., замершего на середине фразы, неподвижного, с приоткрытым ртом; Эмилио с расширенными глазами; Марка, пораженного жестокостью, с которой она обратила привычный им возглас веры.

— Почему это так трудно принять, джентльмены? — спросила Энн, глядя на них. — Почему при удачном исходе все похвалы достаются Богу, но когда случается беда, то это промах доктора? Когда пациент остается в живых, всегда «слава Богу», а когда он умирает, винят врача. Хоть бы раз в моей жизни, ради разнообразия, кто-то обвинил Господа, когда пациент умер, а не меня.

— Энн, Д. У. не винит тебя…

Это был голос Джимми. Она почувствовала, что Джордж берет ее за руку, и стряхнула его пальцы.

— Черта с два не винит! Вы хотите знать причину? Я называю единственную, которую смогла придумать, и мне плевать, если она вам не нравится. Я не знаю, почему он умер. Я не убивала его. Проклятие, иногда просто умирают!

На минуту она задохнулась от ярости и отчаяния.

— Даже когда под рукой все новейшие технологии медицины, даже когда стараешься изо всех чертовых сил вернуть человека, даже когда перед тобой изумительный музыкант, даже когда он был здоров вчера и даже когда он, черт возьми, слишком молод, чтобы умирать. Иногда просто умирают, понятно? Спросите Бога, почему. Не спрашивайте меня.

Джордж держал ее, пока она не выплакала свою ярость, и сказал тихо:

— Он не винит тебя, Энн. Никто не винит.

И она знала это, но на минуту ей показалось, будто она все-таки виновата.

— Дьявольщина, Джордж! — прошептала Энн, вытирая рукавом нос и тщетно пытаясь перестать плакать. — Дерьмо. Я ведь даже не любила его так уж сильно.

Беспомощно она повернулась к Джимми и Софии, придвинувшимся к ней, но посмотрела на священников:

— Весь этот путь он прошел ради музыки и не услышал ее ни разу. Разве это справедливо? Он даже инструментов не увидел. Какой смысл был тащить его в такую даль: просто чтобы убить его сейчас? Что за грязную шутку выкинул Господь?

За долгие месяцы на борту «Стеллы Марис» было рассказано много историй. У всех них еще оставались секреты, но некоторыми воспоминаниями детства они делились, включая и Марка Робичокса.

Марк не был одним из тех парней, которые с семи лет знают, что хотят стать священниками, но был очень близок к этому. В пять лет ему поставили диагноз: острая лимфобластная лейкемия, — но ему повезло оказаться канадцем, его спас закон о всеобщем доступном здравоохранении.

— Лейкемия — это не так уж страшно, — рассказывал он. — Ты просто чувствуешь себя очень-очень усталым, и тебе хочется умереть, как усталому ребенку хочется спать. Но вот химиотерапия — ужасная штука.

Его мать делала что могла, но ей нужно было заботиться и о других детях. Поэтому пришлось его бабушке по отцу, которая, по всей видимости, не могла простить своему сыну, что он оставил семью, оправдываясь стрессом из-за болезни Марка, сидеть у постели внука, ублажать малыша сказками старого Квебека, молиться вместе с ним и с полной уверенностью убеждать, что новый вид операции, аутологическая трансплантация костного мозга, вылечит его.

— Лишь несколькими годами раньше та разновидность лейкемии, которой я болел, наверняка бы меня убила. И от самой трансплантации я едва не умер, — признался он. — Но несколько недель спустя… это походило на чудо. Моя бабушка была убеждена, что это и вправду чудо — в буквальном смысле, и Господь имеет на меня виды.

— А вы, Марк? — спросила София. — Вы тоже думали, что это чудо? И тогда решили стать священником?

— О нет. Я хотел быть звездой хоккея, — сказал он, вызвав всплеск удивленного смеха.

А когда ему отказались верить, Марк настойчиво прибавил:

— В средней школе я был очень неплохим вратарем!

После этого разговор перекинулся на спорт, а о детстве Марка больше не заговаривали. Но София была не так уж неправа, хотя прошло почти десять лет, прежде чем Марк Робичокс ясно осознал, что жизнь — это подарок Господа, который можно преподнести, а можно забрать.

Вместе с собой Марк привез на Ракхат четки своей бабушки, а также твердое убеждение, что всякая жизнь хрупка и мимолетна, вечен один лишь Бог. И он знал, что Энн этот ответ не удовлетворил бы. Почему? — спросила бы она. Почему должно быть устроено именно так?