Макс Фрай - Русские инородные сказки - 3

— Это было бы как-то нечестно. Неинтересно.

— Вот именно. Когда мы, много веков назад начали игру, мы уговорились соблюдать правила. Не жульничать. И не пользоваться нечестными приемами, потому что так будет неинтересно.

— Какую игру? Как она называется?

— А никак. Скажем, “Мир во власти людей”. Как угодно. По-моему, весьма необычно и забавно получилось. Особенно последние три века. И к тому же никто не лезет в наши дела.

Ошарашенный маг во все глаза смотрел на довольного дракона:

— И… много вас?

— Нас, — поправил тот. — Как вам сказать…

Ответ дракона был прерван легким сквозняком, который мгновенно превратился в небольшой вихрь около столика. Несколько листков многострадальной распечатки были втянуты в воронку вихря, затем тот сформировался в человеческие очертания, и перед столиком появилась девушка с коробкой пиццы в руках. Она сердито посмотрела на мага и сказала:

— Знаете, это безобразие. Позвонили и ушли из квартиры. Я бегаю за вами весь день. Вот ваш заказ, и я не удивлюсь, если она остыла.

— О, Лорд! — она заметила дракона. — Вы сегодня были не очень-то вежливы.

…Где-то над скалистой снежной пустыней, на краю света, в замке на вершине невероятного пика, что вровень с пустым эфиром, три странных создания смотрели на неуместную коробку пиццы на столике черного дерева.

Затем один из них вздохнул и материализовал нож:

— Что ж, если она без анчоусов…

©Иван Матвеев, 2005

Ольга Морозова

Из книги "Взаимно"

Ольга Морозова

Кот и плюшевая зайчиха

Он же вот, понимаешь, он же так это делает, что просто смотришь и думаешь: боже мой. Ага, так вот прямо и думаешь. Потому что он делает такое лицо, господи, да, ну что ты меня поправляешь, морду, ну, делает же — значит, лицо. Он говорит без слов: гады, сволочи, муки мои неземные, движения души моей в профанацию превращать, что же вы мне подсунули, а. А потом, убедившись, что ты смотришь, оборачивается к ней и оглядывает ее всю, с деланным равнодушием, мол, ну-ну, и вот с этой, да? И к тебе снова: видишь, на какие жертвы идти приходится, видишь, как мучаюсь, как же ты можешь — с ней же мне предлагается жить долго и счастливо, любить ее нежно и страстно, а она же некрасивая, немилая, неграциозная, неинтересная, не-жи-ва-я, понимаешь ты или нет? А потом он вздыхает, мол, чего уж, ладно, а вдруг, ну не могу же я больше так, издает возглас, исполненный страданий, прижимает ее к полу и начинает процесс. Она легкая, поэтому они делают два-три круга по комнате, медленно, в полном молчании. Он сначала с отвращением как-то, а потом ничего, нежно, увлеченно — вроде так и надо. А потом все заканчивается. Он отупело слезает с нее, облизывается машинально и падает на бок. И лежит так минут пятнадцать, в полном обалдении. Потом уходит спать. А потом все начинается снова: мучения, вопли, взгляды вокруг, полные укора, интерес (а вдруг?), чувства, секс, обалдение, сон, пустота…

Вам это ничего не напоминает, нет?

Вот и мне нет, вот и мне.

©Ольга Морозова, 2005

Ольга Морозова

Я знаю, как это будет

“Угу”, — скажет она и вопьется теплыми губами в рыжий кончик и станет втягивать его в рот, помогая себе зубами.

Я скажу ей громким шепотом: “Знаешь, ты такая красивая”.

“Ага”, — будет она жевать, хрустеть, перемалывать морковку белыми ровными резцами.

А я буду говорить: “Ты — самая лучшая, и ближе тебя никого для меня нет на свете”.

“М-м-м”, — невнятно пробормочет она, ловя падающую ботву, дожевывая последний кусочек.

А я стану рассказывать ей торопливо: “Я знаю, как это будет. Мы будем жить с тобой в чудном доме, в лесу, у озера, любоваться утром свежей листвой и пронзительно-желтым солнцем, а вечером станем купаться и слушать ветер”.

“Мням”, — доест она и ботву тоже и сыто погладит себя по брюшку.

И я скажу, но спокойно, чтобы она ничего не заметила: “Ты не думай, я буду хорошим зайцем, я буду любить тебя, зарабатывать буду деньги, покупать тебе серьги и морковь, какую захочешь”.

А она ничего не скажет, только улыбнется и прислонится ко мне белым пушистым боком.

Или, может, я буду говорить, что брошу ее завтра же, что никогда не любил, что изменял ей двадцать четыре раза. Я придумаю, что сказать. Только буду держать ее лапы в своих, чтобы она не вырвалась, чтобы тихо, чтобы думала только об этом, но никуда, никуда не могла уйти.

Я прижму ее к земле, моя тень скроет ее от желтого июльского поля, мои лапы станут гладить ее по ушам, и я буду говорить — что угодно, чтобы только не слышала она, как идут по следу собаки, как трубят охотники, как плачет ветер.

И когда подойдет откуда-то с запада, раздвигая сухую траву костылем, белая выжженная Смерть, она так ничего и не поймет. Я знаю, как это будет.

©Ольга Морозова, 2005

Ольга Морозова

На крыше

— Послушай… — он сел, привалился к печной трубе, и медленно расправил лапой левое ухо. — За что?..

— Ну-у-у, — протянул Трубочист и задумчиво почесал спину ершиком. — Наверное, не за глупые вопросы.

— Нет, правда! — он вскочил и, заложив лапы за спину, стал ходить по крыше. — Я действительно не понимаю. За что они так?.. Зачем я им нужен?

— Наверное… ты им нравишься, — невнятно проговорил Трубочист, экстатически водя ершиком по спине. — На вкус и цвет…

— Что? Что им нравится? Неужели эти белые уши? — оскальзываясь на ледяной крыше, он шагнул к Трубочисту и рванул себя за бледные меховые тряпочки, которые развернулись к солнцу и сразу же начали просвечивать розовым. — Эти… недоруки?

— Эй, прекрати! — Трубочист брезгливо отпихнул белые мягкие лапы и поудобнее уселся на трубе. — Если ты сегодня себе не нравишься, так и скажи. И нечего приплетать сюда людей.

— Тебе хорошо, — вздохнул Заяц и с ненавистью уставился на собственное отражение в ледяной лужице. — Ты себя любишь. Всегда. Я так не могу.

Он пнул свое отражение и начал рывками стаскивать с шеи розовый бант.

— А почему бы и нет? В конце концов, я мужчина в самом расцвете сил. — Трубочист улыбнулся и стал медленно переодевать твердые, блестящие раздвоенные носки: с правой ноги на левую, с левой — на правую.

Заяц всхлипывал, уткнувшись в надорванный розовый бант. Над крышами медленно вставало солнце.

©Ольга Морозова, 2005

Ольга Морозова

Стигматы

— Ты не знаешь, это пройдет? — медленно спросил Заяц, разглядывая лапы. Бинты грязноватой кучкой лежали рядом.