Анатолий Королев - Блюстители Неба

– Так ты отказываешься от Даров?! – страшно вскричал архонт, подняв руку.

– Да.

– Архонтесс! Внимание…– В тенях наползающей горы Роману пригрезился огромный амфитеатр, полный солнечных зайчиков от вращающихся зеркалец на тонких треножниках; архонт повернул к нему золотое лицо.– … Ты ведь понимаешь, что теперь потеряешь ее и себя навсегда?

Это было сказано почти шепотом, но Роман услышал.

– Да. Я знаю! Знаю, что придется начать все сначала, с нуля, с той самой теннисной площадки, и снова, снова прожить мальчишество, юность, жизнь… Жизнь без славы, жизнь всех обычных. Знаю, и хватит об этом. Мы все: я, Кастелло, Арцт, Кула отказываемся от Даров.

– Ты слышишь, Архонтесс? Ведь правила игры вечны и неизменны? Не так ли, блюстители неба?

«В опекаемом мире – только один партнер по игре. Таков закон Канопы».

– Твой партнер по игре выходит из нее, Архонтесс.

«Знающий может отвергнуть. Таков закон Канопы».

– Вечный и нерушимый закон?

«Вечный и нерушимый. Перемена правил уничтожает игру».

– Значит, Земля свободна? – крикнул Роман сквозь рокот деревьев, раскачиваемых шквалом.

– Да! И я буду гарантом вашей свободы. Заложником вечности. Все вернется на круги своя,– сказал архонт.– Париж станет Парижем, Атлантический океан – Атлантическим. Сгинет Селенир. Провалятся в тартарары пушки времени. Уберется стража. Вернутся на лицо планеты пустыни,– продолжал архонт,– миллионы по-прежнему будут умирать от рака. Сгинут леса, посаженные великим садовником. Секвойи Сахары рассыплются в прах, растает прохладная тень, и пирамида Джосера вновь будет стоять на солнцепеке.

– Головастик встанет из гроба четырнадцатилетним мальчишкой! – перебил Роман.– И двадцатилетней мертвой петли времени больше не будет.

– Земля – это первая ласточка,– добавил архонт,– блюстителям неба уже виден конец игры, но Джутти-Мария, лишившись бессмертия, проживет короткую земную судьбу и однажды уйдет в чужую землю.

– Да. Но больше никто не будет дергать человечество за нитки, как пустоголовых марионеток! – крикнул Батон.

Вдруг все стихло, как бывает перед громовым ударом и ливнем. Гора мрака, клубясь, набирала дыхание для первого залпа.

– А я,– отчетливо донесся шепот архонта,– я навсегда останусь в картине Брейгеля… единственным взрослым в мире детей… поэтому мое лицо будет скрыто маской, там, у самого края картины, слева в окне…

– Кто вы? – дрогнувшим голосом спросил Батон.

– Я?.. Я – Великий Архонт Основатель Игры… вот этой несчастной рукой я поднял Священный камень у порога собственного дома…

«Да, это он. Блюститель Неба Первый. Он – Закон Канопы».

И зал Архонтесса, призрачно вспыхнув, канул в грозовых сумерках. Маска архонта стала гаснуть, морщиться, по золотой глади побежали желтые вены, маска сморщилась и вдруг золотистым кленовым листком осени сорвалась с ветки и закружилась в пыльном вихре.

– Прощай…

Вселенная потемнела, с неба сдуло тучи, молнии, солнце, грянула ночь, ясная звездная ночь, но и звезды смыла черной рукой межгалактическая тьма. Человек смотрел прямо в космос, где в центре холодного пространства морозно засверкал колоссальный космический крест. Его явление было прекрасным и страшным. Но вот и по нему побежали живые токи, со всех четырех сторон бездны надвинулись цветные волны прилива, и человек внезапно увидел не небо, а опрокинутое над Крымом живописное полотно Брейгеля, куда все глубже и глубже погружался крестообразный корабль Пришельца, пока не встал на законное место, не стал крестовиной окна над входом в магическое палаццо. На этом небесное знамение погасло, и тут ударила в висок тишины долгожданная гроза.

Накатил вал шквального ветра. Хлопнуло где-то разбитое стекло, но на гравийной дорожке перед домом уже никого не было, лишь неясный оттиск треножника – три точки на сыром песке – да следы от кроссовок говорили, что еще недавно здесь кто-то стоял.

Полыхнуло из поднебесных кресел молниеносное пламя. Закрутились в воздухе содранные с дерев свежие листья. Стволы молний поддерживали низко нависшее небо. Несколько минут в сухом аду парили только пыль, вихрь, полированный блеск и электричество. Но вот лопнули небесные хляби, и рухнул ошеломляющий ливень. Вода и тьма одновременно опрокинулись на землю, сливаясь в один ребристый поток. Водопады широкими руслами пролегли между небом и твердью. Молнии вставали из волн мирового потопа туловищами золотых колонн.

Ливень смывал миражи.

Над полуостровом вставала радуга.

Золотая маска архонта летела над садом сухим осенним листом.

В мокрой зелени проступали и гасли радужные пузыри величиной с райское яблоко.

Бесконечный полдень перевалил наконец через зенит.

В радужной пляске струй, пузырей, водопадов нарастала веселая кутерьма света, мальчишеская сутолока чудес, свистопляска игры, кувыркание форм. Дом лопнул заодно с миллионом пузырей. Все глубже распахивалось над крымским пейзажем голубое окно чистого неба. Косматая гора тьмы рассеивалась на глазах. Раскаты грома были еле слышны, а вспышки молний стали бледнее и шире, они мерцающими призраками брели за горизонт, они уже не подпирали торжественной колоннадой библейский небосвод, а струились беглыми зигзагами, как капли на ветровом автомобильном стекле. В сырых кустах ожили птицы. Махровая турецкая сирень, качаясь, стряхивала брызги… Мальчишки бежали веселой гурьбой от теннисного корта к спальному корпусу, из сумок торчали рукоятки ракеток, замотанные синей изолентой. Впереди – целая жизнь.

ЭПИЛОГ

В этот день Роман – против своих правил – притормозил у обочины подмосковного шоссе и посадил в машину попутчицу. Случайной пассажиркой оказалась молодая девушка в плаще с пристегнутым капюшоном. Это был довольно малолюдный отрезок воскресного Пятницкого шоссе вблизи от кольцевой автодороги. Девушка одиноко торчала на автобусной остановке. Стоял холодный октябрь. Моросило. И он притормозил, хотя она и не подняла руки… «Вам куда?» – «Спасибо. До ближайшего метро».– «Сходненская, например?» – «Годится». Сложив зонт, она протискивается на заднее сиденье, где у Романа стоит аккумуляторная коробка. Ее прозрачный плащ хрустит, как целлофан, когда из него достают подарок.

Роман трогает машину и косится через зеркальце на пассажирку: девушка спокойно снимает капюшон, убирает со лба мокрые от водяной пыли волосы. Странное чувство внезапно окатывает его сердце, Роману кажется, что он ее где-то встречал, даже больше – хорошо знал и чуть ли не любил безумно вот эту нежную родинку на левой щеке, на краю ямочки.