Владимир Покровский - Повести и Рассказы (сборник)

Снова открылась дверь и эсэсовец, глядя на толстячка в упор, сказал:

— Следующий!

Толстячок помертвел, оглянулся на эсэсовца и прошептал:

— Я сейчас. Сейчас. Минуточку. Это, знаете ли, уголовно наказуемое дело, — продолжал он с истерическим азартом. — Сколько их горело из-за таких вот словечек…

— Ну? — поторопил эсэсовец.

— Ах, да погодите же вы! — заторопился толстячок. — Не видите, я занят. Так я говорю, что таких случаев…

— Пошивеливайся, жирьрест! — в голосе немца послышалась угроза. — Прром-со-сиська!

И уже на бегу толстячок обернулся, махнул Амперу рукой и крикнул:

— Я писать буду! Прокурору!

И опять все смолкло, и опять послышалась немецкая речь и опять голос из-за диванной подушки крикнул:

— Именем короля!

— Я буду жа… — всхлипнул было толстячок в паузу и тут раздалось: «Пли!» и залп заглушил его крики.

— Следующий!

Еще кто-то покорно вышел в распахнутую дверь.

— Следующий!

Человек, сидевший рядом с Ампером, вздрогнул, жалобно взглянул на эсэсовца и рванулся к выходу, как к избавлению.

По мере того, как подходила его очередь, Ампера все больше и больше охватывал ужас. «Даже здесь никто за мной не занимает, вот досада какая» — и в этот момент увели лысого с эспаньолкой. Оставшись один, Ампер побежал к двери и сквозь широкую щель попытался увидеть процедуру расстрела. Но ничего не было видно, кроме куска желтого поля.

Вот и все. И никого передо мной. И никто не загораживает меня от смерти. И не убежишь, и не пожалуешься, и не выпросишь ничего.

Кончилась речь. Голос из-за диванной подушки устало прогудел:

— Именем короля! Давай, в общем…

Лысый истошно закричал, раздался одиночный выстрел и все стихло.

— Теперь меня. Господи! — сказал вслух Ампер. — И прятаться некуда. Господи! Сейчас же меня убивать будут!!!

Дверь отворилась. Эсэсовец посмотрел на него и спросил:

— Все? Больше никого?

— Тут передо мною занимал один гражданин в зеленом плаще. Он куда-то вышел. Обещал подойти, — залебезил Ампер.

— А, — протянул эсэсовец, — ну, значит, подойдет.

— Так я подожду? — с истерической надеждой спросил Ампер.

Эсэсовец хитро прищурился:

— Не придуривайся, парень. Давай, давай, шнелле!

Они вышли в поле. Ампера поставили перед шеренгой немецких солдат, он еще успел заметить, что ни одного трупа вокруг не видно, а потом эсэсовец начал речь, которую Ампер знал наизусть, но не понимал.

«Я потому знаю эту речь, что много раз слышал ее раньше, — думал он, — ничего страшного, новое — это старое».

Но речь, к отчаянию Ампера, тоже кончилась. Кто-то, стоявший рядом с ним, набрал в грудь воздуху и все пропало.

— Надо же, — сказал эсэсовец, — проснулся!

— Жалко, — протянул Эльменгенайло. — Я все равно до него доберусь. Он пса нашего кокнул. И чего это Зена с ним миндальничает?

— Чего? А это видел? — сказала Зена. — Брысь под подушку!

— У них любовь. — сказал пес.

— Молчи, скот, она только меня любит, правда, Зена? Ладно, ладно, и пошутить нельзя, — сказал Эльменгенайло, прячась под подушку. Немного погодя, он снова оттуда вылез. — Сыро здесь. И клопы.

— Сам ты клоп, — сказала Зена. — Я пошла. Сидите здесь и никуда не выходите.

— А вдруг еще кто-нибудь придет и меня убьет! — захныкал пес. — Я этого не переживу.

— Не сахарный, не растаешь. — Зена хлопнула дверью, села в трамвай и поехала на работу. В трамвае была давка и минуты через две к ней прижался какой-то носатый парень. Он жадно ее обшарил и запустил руку под блузку.

— Ну-ка! — Сказала Зена.

— А чего такое? — парень торопливо отстегивал бюстгальтер.

— Говорят тебе, отстань!

— Не могу, — сказал парень, сжимая ей левую грудь. — Людей много. Давка.

Рука была потная и противная. Зена схватила ее и дернула вниз, но рука тут же возвратилась на место.

— Пойдем, — шепнул парень.

— Ну, черт с тобой! Только быстро.

— Я мигом, — обрадовался он и потащил ее на сиденье. Несмотря на давку, сиденье пустовало.

— Отвернись! — сказала Зена, и когда парень послушно отвернулся, сняла блузку и легла на сиденье, которое оказалось широким и длинным, как двухспальная кровать.

— Можно! — парень с трудом держался на месте, его настойчиво отталкивали к передней двери и ругали со всех сторон, что он загораживает проход.

— Что стоишь как пень! Давно уже можно.

Парень медленно повернулся, и когда увидел грудь Зены, то лицо его расплылось в предельно идиотскую гримасу блаженства. Он осторожно протянул к ней руку.

— Ну, чего ты тянешь?! Мне сходить скоро! — Зена начала злиться.

— Сейчас, сейчас, — парень целомудренно зажмурился и указательным пальцем коснулся ее соска. По всему его телу прошла судорога, глаза широко раскрылись, и… он проснулся.

— Вот идиот, — сказала Зена, пододвигаясь и давая место толстой женщине с сумками. — В самый такой момент взял и проснулся.

— Только что здесь стоял человек! — сказал старик на весь вагон. На рукаве у старика чернела повязка. — Я сам лично видел его, и все его видели.

Никто не ответил. Старик взбудораженно повертелся на месте.

— Товарищ, — дернул он за рукав соседа, длинного нескладного человека лет сорока, углубившегося в газету. — То-ва-рищ! Я к вам обращаюсь.

Человек дернул плечом, но ничего не ответил.

— Да что ж это такое! — занервничал старик. — Товарищ! Товарищ! Вы меня слышите или вы меня не слышите?!

— Ну что пристал к человеку, — сказала женщина с сумками. — Видишь, читает. Может, он деньги выиграл.

— А может быть, он шпион? А? — наклонившись к ней, быстро зашептал старик. — Может быть, он по-русски не понимает Вот здесь юноша только что стоял. Тоже иностранец. Еврей, наверное. Стоял, стоял, а потом пропал. Неспроста все это. Я здесь с утра стою, а он все газету читает, и все на одной странице. Неспроста, ох, неспроста это, милая девушка.

— Да какая я тебе девушка, охальник! — заблажила женщина. — Я уже второго мужа схоронила. Девушка! Я тебе ряху-то умою за слова за такие!

Старик плюнул в сердцах и отвернулся к человеку с газетой.

— Да ты чего плюешься-то, ты чего рожей-то своей паскудной плюешься! Я тебе не урна, чтоб на меня плеваться. Слышь ты, с газетой, ты ему скажи, дружку своему, что в трамваях нельзя плеваться, а то я ему так плюну, забудет, где сидеть! Моду взял плеваться!

Человек сложил газету, сунул ее в карман и сказал:

— Билетики попрошу, граждане!

В трамвае сразу стало пусто.

Женщина с сумками ойкнула и замерла с выпученными глазами. После минуты томительной тишины, она как-то опала, скривилась и проскрипела: