Лев Куклин - Операция снег

А дальше началось совсем страшное и непонятное: из-за большого замшелого валуна, волоча парализованные задние ноги и тащась брюхом по земле, к нам, нет - к ним, к своим убийцам хозяевам, подползала Ритка.

Отец как-то странно хакнул, белый-белый, словно стволик березы за его плечом. Мать судорожно повисла на нем, что-то мелко-мелко говоря и всхлипывая.

- Не могу... Не могу больше... - сдавленно, как внезапно ослепший человек, прохрипел Риткин хозяин и отбросил наган в сторону.

- Нельзя же так ее оставлять! - зло крикнула хозяйка. - Надо сбросить ее в реку! Помоги мне!

...Да подождите, как же это? Раненую... Не приласкать, не перевязать... Сбросить... Кого сбросить? Эту, ползущую из последних сил, с окровавленными лапами собаку? В реку? Ее? Мою собаку? Мою любимую Риту?! А-а-а-а!!!

Говорят, что человек никогда не слышит собственного голоса. Но мой крик - крик бессилия и ужаса - до сих пор стоит у меня в ушах.

Красная ярость сотрясла меня!

Неслыханная красная ярость охватила все мое маленькое существо, застлала мне глаза сумрачным кровавым туманом...

Я бил и бил стиснутыми до судорог кулачонками по этой огромной бабище, по ее обширному животу, который, словно тесто, мягко колыхался и проседал под моими ударами.

Ногти мои скользили по цветастой шелковой ткани, и я не мог даже зацепить ее, даже оцарапать. Кажется, я подпрыгнул и пытался укусить ее за локоть, потому что последнее, что я помню словно бы сквозь темную толщу воды, где-то высоко вверху ее голос:

- Да оттащите же вашего волчонка!

Вероятно, я потерял сознание.

Куплю ли я когда-нибудь своему сыну собаку?!

КАК Я БЫЛ КАРМАННИКОМ

О, мы не просто завидовали! Мы восхищались их блестящей жизнью! Разумеется само собой, что в свои пятнадцать-шестнадцать лет они уже нигде не учились, а работали и получали рабочие карточки.

А как они изысканно одевались! Представьте себе: они облекались в настоящие кирзовые сапоги на подковках, а белую подкладку голенища отгибали так, что были видны ушки. На каждом топорщился новый, с иголочки, ватник с хлястиком, а на головах чудом удерживались кепочки-маломерки из восьми клиньев да еще с пуговкой!

Вдобавок почти у каждого из них передний зуб украшала металлическая фикса, а у их главаря, чубатого Жорки Чмары, эта фикса была - подумать только! - золотой! Она великосветски вспыхивала всякий раз, когда он ухмылялся, и озаряла его щербатый рот, одновременно словно изливая сияние на всю прочую кодлу.

В кино они ходили, конечно, каждый вечер и всегда неукоснительно занимали полностью один и тот же ряд - у выхода, сразу за толстой квадратной колонной. Теперь мы бы назвали их ряд литерным.

И никто у нас в городке не осмеливался сесть на их ряд, да, наверное, кассирша тетя Паня и не продавала билеты на этот ряд никому другому. Она была женщина болезненная и одинокая. Пол перед их рядом был, пожалуй, единственным местом в кинотеатре, которое плотно покрывалось подсолнечной лузгой после каждого киносеанса. Они могли позволять себе такую роскошь, как покупка на базаре дву стаканов семечек по цене сто рублей - еще теми, дореформенными деньгами! - за стакан без верха. Но им-то торговки насыпали с горкой... Они тоже были с понятием...

Ходили слухи, что у них бывают вечеринки с патефоном, и к ним приходят девицы - Верка и Люська, и они зажигают сразу две лампы-десятилинейки на керосине. А пьют, якобы, самогон из настоящих стеклянных стаканов и заедают свиной тушенкой. А по праздникам на столе у них возникает буханка белого военторговского хлеба и сало.

Но это уже относилось - по нашим соображениям - явно к области сверхъестественного. А мы были реалистами, обученными суровой военной жизнью. И к этим слухам мы относились с вполне оправданным недоверием: подобные легенды были выше нашего самого разнузданного воображения!

Источники доходов у них были разнообразны, и по военной поре - с воеобычны.

Когда простейшая швейная иголка делалась неразрешимой проблемой, близость к инструменту и всякой прочей железной снасти уже становилась сама собой целым неисчерпаемым рудником возможностей.

Они промышляли, к примеру, изготовлением литых ложек, металлических оградок на могилы, а также кружек и бидонов из старых, вылизанных досуха консервных банок. Особым шиком считались бидоны, сварганенные из трех-четырех лендлизных банок, где строго одна над другой на тусклом золотистом фоне читалась надпись: "Свиная тYшенка"...

Да, их обогащала всеобщая военная бедность...

К тому же - что никому в городке не было секретом - они еще и поворовывали. То на базаре с лотка что-нибудь стянут, то зазевавшуюся приезжую торговку пощиплют, а чаще шуровали по карманам гражданского населения. Так, по мелочам. В нашем городке, где в те скудные времена было всего два продуктовых магазина, военторг, столовка да железнодорожный ларек и каждого человека знали вдоль и поперек как облупленного, крупным делам было возникнуть неоткуда.

Но и за руку при всеобщей озабоченности схватить их было некому. Они были сильны стадностью, тем, что плотно были сбиты в дерзкую и - по нашим тогдашним голодным понятиям - удачливую артель.

Даже самый последний из них - шкет по кличке Огрызок - поглядывал на всех остальных смертных с обидным высокомерием, и на нем, казалось, тоже лежал отблеск непонятного нам ухарства и геройства.

В ту пору мы с верным до гроба другом Вовкой из пятого "б" составляли романтический полукомплект: двух мушкетеров. Недостающих компаньонов не отыскивалось по весьма прозаической причине: среди наших школьных товарищей не находилось желающих прочесть шибко толстенную книгу Дюма-отца. Серьезное было время, не до того...

А пробиться в те высшие сферы, гогочущие на своем литерном ряду, мы за хлюпкостью своей и малорослостью - разумеется, не могли. А хотелось нам этого больше всего на свете. Что поделаешь: тогда наши с Вовкой мечты были ближнего прицела...

И мы с неизменным другом Вовкой пытались хотя бы следовать их неотразимым манерам. Но у нас не было и не предвиделось кепочек-восьмиклинок с недоразвитым козырьком и кирзовых сапог с умопомрачительными голенищами, а укоротить свои и без того кургузые пальтишки мы не решались. Это могло вызвать нежелательные семейные конфликты. О фиксах, понятное дело, можно было только бредить. Оставалось, так сказать, нам в удел только внешнее проявление нашей внутренней избранности: мы ходили, засунув руки глубоко в карманы, волоча ноги несколько носками внутрь, и учились по малейшему доводу шикарно цыкать сквозь зубы.

Не знаю, может быть, именно фикса придавала такой лихой почерк плевку, или - по каким-то особым физическим законам - влияла на плевучесть, но только наши слабые потуги не шли ни в какое сравнение с их дальнобойными и точными плевками. Мы не могли по желанию цыкнуть с такой силой, чтобы плевок со свистом вырывался в щель между зубами и шариком прокатывался по дорожной пыли или тягуче и презрительно оседал на ботинке противника.