Грег ИГАН - Журнал «Если» 2008 № 07

Глазам Лю Шэня предстал тонкий браслет на запястье князя. Взгляд цзиньши прикипел к украшению, словно китаец узрел венец Яшмового императора.

– Прошу прощения за дерзость… Это ведь «серебро Тринадцатого дракона»? Сей браслет, полагаю, не одинок?

Эрстед перевел вопрос Волмонтовичу. Вместо ответа князь продемонстрировал хозяину второй браслет на левой руке.

– И на щиколотках?

Князь кивнул, поняв вопрос без перевода.

– Вы – великий мастер ци-гун, господин Эр Цед, – «продвинутый муж» взялся за бутыль. – Теперь я понимаю, отчего вас рекомендовал почтенный наставник Вэй. Полагаю, наш разговор про А Лю Мен не исчерпан.

За окном завыли собаки.

1.

Гавань Наха кишела кораблями.

Ближе к скалам кучковались джонки из Фучжоу и Кантона, груженые посудой. Паруса – вернее, рисовые циновки, заменявшие паруса, – были спущены. На балконах, украшавших высоко поднятую корму, дремали пьяные капитаны. Середина лета – тихое время. Дожди – пустяк, а до сезона тайфунов – считай, месяц.

Жара утомила морских волков.

Севернее, повернувшись задом к исконным врагам, сгрудились японские джонки. Похожие в профиль на рыбьи головы, встав дугой, трехмачтовики защищали мелочь – с драконьими мордами на бушпритах. Сбоку притулился голландский барк: взят на абордаж близ Филиппин, в проливе Ваши, он быстро сменил название с «Vader Haasse» на «Когарасу-мару».

Пираты-вако, тигры морей, заходившие даже в Янцзы, на Утине чувствовали себя хозяевами. Но камнеметы стояли разряжены, и малые пушчонки вдоль бортов мирно зевали, уставясь в небеса. Остров свято блюл нейтралитет. Начни заварушку – возьмут к ногтю. Королевский дом Сё – а главное, беспощадный клан Сацума, истинный владыка королевства – обид не забывает.

Океан с овчинку покажется.

На лучших стоянках расположились два фрегата: французский и Соединенных Штатов. Англичане вчера отчалили, разочарованные уклончивой позицией короля. Угрожая внешней агрессией – естественно, не своей, а «коварного противника»! – все наперебой стремились заключить с Рюкю выгодный договор.

Природа сделала архипелаг нищим. Рыба, кораллы да черный жемчуг, какого больше нет нигде – вот, собственно, и все. Рудные месторождения, золото, пахотные земли и строительный лес достались другим. Единственное, что упало с неба в руки островитян – выгодное место под солнцем.

Этого хватило, чтобы в Ямато прозвали Утину «островом сокровищ».

В порту кипела работа. Грузчики сновали туда-сюда, волоча тюки. Под навесами велись переговоры. Сделки заключались сотнями. Чиновники следили, чтобы ни одно зернышко, ни один веер не остались без учета. Оформлялись бумаги на отъезд: купцы с лицензией и молодежь, официально едущая на учебу в Китай, толпились возле проверяющих.

Посланникам двора выдавали документы отдельно.

Покинуть остров, не имея пропуска, рискнул бы лишь самоубийца. Ослушание строго каралось. Даже с рыбаков, унесенных бурей, по возвращении спрашивалось всерьез. Буря – бурей, а закон – законом. Если каждый начнет плавать, где вздумается, далеко ли до бунта?

Местные лодчонки-янбару болтались с краю, у камней, покрытых зеленью. Дрова, доставленные с островков Курама и Осима, успели выгрузить и увезти на телегах. Команды обедали. Чавканье матросов неслось аж до замка Сюри, резиденции королей.

Здесь располагались самые дешевые харчевни. Их и харчевнями-то назвать было стыдно. Так, голое место, продавец с корзинами, и две-три циновки на земле. Садись, жуй да беги дальше.

Зато орали кормильцы за десятерых:

—  Тянпуру! Свежий тянпуру!

—  Лапша с луком!

—  Суп из свиных ножек! Горячий, жирный!

—  Моцу! Моцу с печенкой!

—  Рис? У кого-нибудь есть вареный рис? Продавцы дружно расхохотались.

Молодой китаец, интересовавшийся рисом, вжал голову в плечи. Он не понимал, отчего над ним смеются. Румянец, длинные ресницы, гладкая кожа – китаец был бы похож на девицу, когда б не широкие плечи да ладони лесоруба.

– Рис очень дорогой, – сжалился над беднягой старик-торговец, маленький и юркий, как обезьяна. – Это у вас рис… А у нас каша.

—  Из чего каша?

—  Из сладкого батата с просом. Дать миску?

—  Да. И вот это…

—  Рыбные колбаски. Две? Три?

—  Три.

—  А платить чем будешь?

Парень снял шапку, действительно оказавшись девицей. Черные волосы рассыпались по плечам. Метаморфоза не удивила старика. Торговцы повидали всякого. Обратись китаец демоном-марэбито, и то никто бы бровью не повел.

Купит демон миску каши, и ладно.

—  Вот, – девица полезла под куртку, достав заколку из нефрита. – Хватит?

—  Ха! – обрадовался старик, подпрыгивая. – На тебе, красавица, колбаски! На тебе кашки… Риса просила? Дадим и риса…

Он откупорил тыкву-горлянку, налив в чашку какой-то бурды.

– Саке? – осторожничая, спросила девица.

– Саке – дрянь! Саке пусть яматоитю хлещут! Мы, утинантю, пьем авамори! Крепкий, вкусный, из тайского риса. И ты, дочка, пей на здоровье. Ох и заколка… порадую невестку…

Они говорили по-китайски. На Утине этот язык знали все. Каждый островитянин при рождении получал второе, китайское имя.

—  Куда идешь, дочка?

—  В Куми-мурэ. Это выше? – жуя, девица указала рукой.

– Нет, – старик радовался возможности поболтать с щедрой клиенткой. – Там Нисимура, торговый квартал. А ваши – ближе к востоку, по берегу. Пешком дойдешь. Как увидишь рощу и мавзолей Кун-цзы, так и знай: Куми-мурэ. А ты к кому?

– К дяде. Может, знаете: Вэй Чжи?

– Как не знать? Известный человек… А ты ему, значит, племянница?

– Да.

—  Замуж выйти приехала?

—  Нет.

– А зачем? – удивился старик. – Неужели работать? Что делать умеешь?

– Дай-ка сюда, старый дурень!

Последняя реплика принадлежала сильно выпившему детине – голому, в одной набедренной повязке, с бородой, как у козла. Он с ловкостью, говорившей о большом опыте, вырвал у старика заколку. Сейчас пьяница, хмыкая, разглядывал украшение.

– Сын мой, – пояснил девице старик.

Лишь после этого, сморщившись, как печеный батат, торговец стал ныть:

– Отдай!.. Ну, отдай… пропьешь ведь…

– Заткнись! – рявкнул детина и остолбенел. Заколка исчезла из его пальцев, чтобы возникнуть сперва у покупательницы, а там и у «старого дурня». – Ах ты, пакость…

Договорить он не успел. Стервозная девица пнула его под коленку – два раза подряд, такая мразь! – и, когда детина упал ничком, села сверху, ухватив жертву за уши. Зад у мерзавки был твердым и угловатым, совсем не женским. Хватка оказалась и вовсе страшная – не руки, а клювы хищных птиц.