Хуан Мирамар - Несколько дней после конца света

– Третий круг – это уже ад, старик, – поправил его любивший точность Иванов, но в принципе согласился. – Как в аэропорту, – сказал он, – когда ждешь самолет, а рейс все откладывается и откладывается.

Поэтому все мужчины одобрительно отнеслись к экспедиции, хотя энтузиазм свой старались не демонстрировать в присутствии жен, которые тоже с удовольствием отправились бы с ними, но понимали, что их наверняка не возьмут, и потому объединились в непримиримую оппозицию.

Обсуждали проект Штельвельда у Ивановых, где традиционно собирались теперь каждую условную неделю и уже не в подвале, как раньше, а в просторной ивановской квартире. Обсуждались два важных вопроса: какие книги нужны народу и кто поедет.

Второй вопрос, в связи с его остротой, постановили решить жребием, и тут же встал третий вопрос – об участии в жеребьевке дамской оппозиции. Штельвельд стремление оппозиции к равенству пресек в корне, воззвав к здравому смыслу: мешок с картошкой весил килограммов двадцать. Оппозиция надулась, но согласилась с очевидным.

И тут встал четвертый вопрос – о числе участников экспедиции. Переливцев считал, что, кроме него, должны поехать еще двое – так получалось оптимальное число грузчиков и для картошки место оставалось не только в багажнике. Выходило так, что и этот вопрос решался вроде как сам собой – Переливцев не обсуждался как водитель, а Штельвельд – как автор идеи и знакомый крестьянского просветителя, и оставалось одно свободное место, которое после короткого спора было решено отдать Иванову – признанному лидеру их маленького сообщества, в котором каждый делал вид, будто он сам по себе и никаких лидеров и диктаторов не признает, как и положено свободомыслящему интеллигенту.

Наконец все с удовольствием занялись первым вопросом: какие книги брать – тут уж все были равны и у каждого было свое мнение о том, что народ любит и что ему предложить для самообразования и культурного роста.

Без возражений прошли Пушкин и Гоголь. Гоголь потому, что ехали в почти гоголевские места.

– Там до Миргорода рукой подать, – сказал Штельвельд. Правда, по карте выходило, что Миргород совсем в другом направлении, но Штельвельда это не смутило.

– Врут карты, – сказал он уверенно.

Пушкина поддержали единогласно.

– Пушкин – он и в Африке Пушкин, в Африке особенно, – сказал Рудаки и неожиданно добавил: – И на Украине.

С ним никто не спорил, а Чинчук внес свою лепту в дело ознакомления крестьян с трудами великого русского поэта. Поблескивая новой наградой – серебряной Звездой Давида, которой его наградил Подольский раввинат по случаю объединения с Майоратом, он вытащил из рюкзака «Сказки» Пушкина на русско-украинском языке.

Это было первое академическое издание Института русско-украинского языка в Объединенном Майорате – внушительный том с иллюстрациями. Кот там назывался «кит», а на дубе был «ланцюг».[27] Книгу решили подарить крестьянам тоже единогласно.

Без возражений прошли украинские классики: Шевченко, Украинка, Франко и иже с ними. Между Ивановыми и Рудаки даже возник спор по поводу того, чьи книги отдавать, – и те, и другие от классиков были не прочь избавиться. Порешили, что возьмут половину у тех и половину у других.

Добавили немного просветительской литературы – энциклопедию садовода и огородника, на случай если туземцы подзабыли искусство земледелия, и начальный курс английского языка для местных детей. Рудаки попытался сбыть учебник языка суахили, утверждая, что этот язык ничем не хуже английского и расширяет возможности контактов, но его попытка провалилась, а Иванов даже сказал, что этот учебник и для перегонки не годится, так как может придать напитку нежелательный и вредный для северного организма экзотический привкус.

На этом тема была исчерпана, и компания стала расходиться – участникам экспедиции на следующий день надо было очень рано вставать.

Назавтра, заехав предварительно за Штельвельдом и Ивановым, Переливцев подъехал к дому Рудаки, чтобы забрать приготовленные книги, и тут участников экспедиции ожидал сюрприз. Рудаки вынесли книги к машине, и вместе с ними появился пинчер Анатолий Александрович, а чуть позже спустился к машине Урия, который накануне у них заночевал.

И Анатолий Александрович, и Урия стали просить, чтобы их взяли в экспедицию.

– Еще не известно, встретите ли вы там людей – что происходит за пределами города, мы вообще почти не знаем, а вот собак вы там встретите обязательно и без меня договориться с ними не сумеете. «Господа дикие собаки» – народ невоспитанный и агрессивный, – представил свои аргументы Анатолий Александрович, а Урия просто сказал, что подыхает от скуки и готов спать на мешках, а уж таскать мешки готов хоть целые дни.

Рудаки не хотели отпускать пинчера, но ему удалось убедить и их, и участников экспедиции, и вскоре он уже сидел на переднем сиденье рядом с Штельвельдом, а около него Ива положила узелок с его миской и пакет с едой для собак. Урию долго не соглашались брать и взяли только после того, как он пригрозил начать пить «по-черному» и умереть под забором.

– Ладно, пусть едет, – наконец согласился Иванов, возражавший больше других, – не будем брать грех на душу.

– Но учти, – сказал он Урии, – в экспедиции почти сухой закон.

– Не страшно, – бодро ответил Урия, – я сейчас пью мало, и у меня с собой есть.

Он встряхнул своим рюкзаком, и там недвусмысленно забулькало. Иванов только усмехнулся.

Из-за всех этих разговоров и сборов выехали поздно, но дорога была хорошая и где-то через полтора условных часа они уже выехали за город. Людей в городе было мало, изредка еще можно было увидеть прохожего и на окраинах, но за городом уже царило полное безлюдье.

Когда они ехали по окраинам, впервые продемонстрировал свои способности Анатолий Александрович. Из ворот какого-то окруженного забором склада или гаража выскочила и помчалась с громким лаем за машиной стая собак. Анатолий Александрович попросил опустить стекло и коротко тявкнул. Свора немедленно замолчала – собаки уселись на дороге и недоуменно поглядывали то на машину, то друг на друга.

– Что вы им сказали? – спросил Штельвельд Анатолия Александровича.

– Ничего, – ответил тот, – просто я жестом убедил их, что мы едем по своим делам и не представляем для них угрозы, – и добавил: – Но это еще городские, достаточно цивилизованные собаки – дальше будет сложнее.

Поехали дальше. Чем более они удалялись от города, тем хуже становилась дорога. Когда-то это было вполне приличное шоссе, ведущее на юг. Всегда на нем, как помнили путешественники, было оживленное движение. Но это было до катастрофы. Сейчас «землетрусы» и полное отсутствие какого-либо ухода превратили шоссе почти в проселок. Из-за трещин и провалов Переливцеву часто приходилось съезжать на обочину, а один раз они едва вытащили общими усилиями застрявшую в грязи машину. Однако, как утверждал Штельвельд – правда, без особой уверенности в голосе, – до цели путешествия было уже недалеко.