Уильям Бартон - Бунт обреченных

— С удовольствием приму приглашение.

— Это командная сеть…

— Да. Сделай мне одолжение, оставь в аналогах информацию о Дэвиде Итаке, Маршалле Донаване и Александре Морено. Это мои друзья.

— Идентификационные номера?

— Не знаю.

— Ладно, неважно.

Последовало непродолжительное молчание, нарушаемое шепотом, доносившимся из переговорного устройства.

— Это связь командной сети 5-го уровня. Ты знаешь, что останется после нашего разговора — запись. Это привлечет внимание начальства.

— Знаю.

— Хорошо.

Я положил трубку и лег на спину, наслаждаясь небом.

«Старые мысли умирают трудно, старая любовь тоже. Но посмотри на звезды, Атол Моррисон, вспомни все, что ты видел там, и все, что ты делал там. Ты видел Вселенную, о которой даже и не мечтал простой смертный; ты вел жизнь, о которой трудно даже вообразить. Попытайся вспомнить, что скоро тебе пора обратно…»

Размышляя, я повернулся на бок и стал смотреть на спящую Алике, лежащую рядом со мной.

ГЛАВА 11

Я проснулся от того, что солнце нещадно светило мне в лицо, пробираясь сквозь опущенные веки, и на грудь что-то давило, мешало дышать. Открыв глаза, я увидел Алике, сидящую на мне, просунув колени под мои руки. Ее лоно находилось в пятнадцать сантиметрах от моего лица, пушистые, вьющиеся волосы бросали тень на ее бездонные глаза. Женщина посмотрела на меня, запустила руку в мои стриженые волосы и ладонью стала гладить щеку:

— Прошлая ночь походила на чудный сон, Ати. Иногда я сомневалась, что ты находишься рядом со мной.

Я тоже. Но мои ноздри вдыхали ее аромат, слабый и чистый, будто Алике спустилась к озеру и вымылась, не дожидаясь меня. Взглянув в ее бездонные глаза, я сказал:

— Не могу вспомнить, зачем я заявился сюда снова. Может, из-за этого?

«А может, я лгу тебе, пытаясь продлить эти фальшивые, наигранные чувства до самого конца? Мне кажется, что я влюблен. Хотел бы я, чтобы это было правдой. Но когда придет время, я уеду. Я уже вижу Вселенную, звезды, планеты, войны и своих боевых друзей. Это всего лишь мечта, подобная тем, что имеют молодые. Ты мечтаешь о женщине, о любой представительнице прекрасного пола, о сексе и тому подобной чепухе».

В глазах Алике промелькнуло что-то, похожее на отчужденность, но она улыбнулась и встала, шагнув через мою голову. Я немного подался назад, вглядываясь в ее раскрывшееся лоно, испытывая внезапно возникшее желание. «Почему бы нет? Схвати ее за лодыжку, заставь лечь, поверни на спину, засмейся, поцелуй, приласкай и войди в нее со всей силой своего желания, займись с ней любовью».

Перевернувшись набок, я уставился на плоскую голубую поверхность озера. Вдалеке, на другом берегу, виднелись развалины какого-то старого строения.

Наверно, домик смотрителя или небольшой отель для людей, боящихся тягот палаточной жизни.

Позади я слышал, как женщина занимается костром — разгребает угли, разжигает огонь, готовит завтрак.

Позже, когда солнце уже находилось в зените, мы, минуя невысокий холм, спустились вниз по тропинке, со всех сторон обсаженной деревьями. Земля была усыпана листьями и коричневыми сосновыми иголками, кое-где виднелись серые валуны, выглядывающие из-под травы. Недалеко располагалась старая свалка: бутылки, измятые консервные банки и жестянки, остатки каких-то приборов. Этикетки оказались размыты дождем, краски потускнели. По дороге нам встретился старый, полувысохший ручей.

Через некоторое время мы перестали разговаривать. Алике шла впереди, постоянно вертела головой, нервничала, поминутно останавливалась почти у каждого дерева, рассматривая какие-то скалы. Наконец она остановилась между двумя холмами; солнце спряталось за верхушками деревьев; создавалось впечатление, что наступила полночь.

Я спросил:

— Когда же ты скажешь мне, куда мы направляемся? — Женщина резко обернулась, широко открыв испуганные глаза, и в то же время облегченно вздохнула:

— Мы идем к «нашим друзьям». Я все думала, когда ты начнешь подозревать. — Она кивнула головой, будто ободряя себя — «наши друзья» — и улыбнулась. Теперь это была прежняя Алике.

Пожав плечами, я произнес:

— Конечно, ты ожидала, что я начну что-то подозревать. Но мне хотелось, чтобы ты была откровенна со мной.

Женщина, протянув руку к заднему карману джинсов, вытащила оттуда сложенную бумагу и, щурясь от недостатка света, развернула ее:

— Я просто боялась, что ты не пойдешь. — Она указала налево. — Сюда.

Мое сердце екнуло, будто чья-то безжалостная, сильная рука сжала его, и мне стало трудно дышать.

Мы пошли в указанном ею направлении, и через некоторое время я спросил:

— Почему ты боялась?

Дорога стала немного шире, так что можно было поместиться на ней вдвоем. Взяв мою ладонь в свою — я чувствовал ее тоненькие и холодные пальцы — и опустив глаза, Алике проговорила:

— Не могу сказать, что действительно знаю тебя, Ати. Я не пойму, каков ты на самом деле. — Она умоляюще взглянула на меня. — Или же я все это придумала.

«Что все?» — мелькнула мысль, и я произнес:

— Я всегда хотел, чтобы ты доверяла мне, Алике. — И опять мысль: «С каких это пор?» — Но я доверяла тебе, а ты взял и уехал.

Я кивнул самому себе, прекрасно понимая, что она приняла мое молчаливое согласие на свой счет.

Неужели эта женщина вообразила, что я останусь здесь, сольюсь с ней в единое, неделимое целое и вернусь к прежней жизни?

Ее рука крепко сжимала мою. В темных глазах моей подруги явственно читался ужас.

— Ты должна сказать мне, Алике, чего ты хочешь, — заявил я.

Вздрогнув, она отвела глаза, пряча мысль: — Немного позже, Ати.

Мне известно, что разделяет людей — ужас, страх.

Я понял это еще в молодости, до того, как уехал и разучился быть независимым, не заботиться о себе и других. Сколько мне тогда было шестнадцать, пятнадцать? А, не имеет значения…

Стояла поздняя осень, и после ужина я отправился к Алике просто для того, чтобы немного побыть с ней, посидеть в ее комнате при открытых дверях, притворяясь, что помогаю делать домашнее задание. Ее родители прислушивались к каждому звуку…

Конечно, они прекрасно понимали, что происходит, знали, что по выходным мы уезжали вовсе не для того, чтобы поиграть в грабителей и полицейских, ковбоев и индейцев, зеленых беретов и пришельцев.

Я видел, как вздыхала мать Алике, видя нас возвращающимися на закате, держащимися за руки, думая о румянце на щеках дочери, томном взгляде, плотоядном выражении лица этого урода — меня то есть, мерзкого, гадкого, скверного ублюдка. Но тем не менее говорила она совсем другое: