Андреи Синицын - Фантастика 2002. Выпуск 3

— Может, по морозилкам? — предложил он.

— Можно, — согласился Николас.

— А продукты? — Редуард с надеждой покосился на опустевший наполовину пакет в руках ксенобиолога. — Они же испортятся.

Ксенобиолог на секунду задумался, потом махнул рукой:

— Ерунда. Не больше, чем мы с тобой.

Редуард хотел было возразить, что Николас с продуктами в одну морозилку не поместятся, но тот уже улегся в отведенную ему ванну, пристроив пакет себе на грудь. «Не закроется!» — подумал Редуард и снова не угадал.

Пластиковая крышка анабиотической камеры хоть с третьей попытки, но захлопнулась за ксенобиологом. Под прозрачным пластиком Николас с отчасти приплюснутым лицом стал похож на экспонат антропологического музея. Не хватало только поясняющей таблички: «Человек скаредный».

Редуард еще долго ворочался, устраиваясь на дне собственной камеры, где с легкостью смогли бы разместиться еще два его брата-близнеца. «Какая же это ванна? — раздраженно думал он. — Это бассейн».

Внутри камеры, холодало, но непонятно, насколько быстро. Расположенный над головой экран мигал секундами, рябил тысячными — словом, отсчитывал время от момента включения, но текущую температуру отчего-то не показывал — вероятнее всего, чтобы не пугать засыпающих. Поэтому Редуард, ранее никогда заморозке не подвергавшийся, не мог решить, впадать ли ему уже в анабиоз или потерпеть еще.

— Ник, ты спишь? — позвал он, устав от томительного ожидания.

— Естественно, нет, — ответил чуть-чуть придавленный голос. — «Анабиотик» нам впрыснут не раньше, чем температура упадет до минус семи. Иначе…

— Что?

— Удовольствие будет неполным. Ты не волнуйся, такое не проспишь. Минус семь — это как раз та температура, при которой зубы стучать перестают.

— Почему?

— Смерзаются.

— Да ну тебя. — Редуард попробовал обиженно замолчать, но мерзнуть молча оказалось еще мучительнее. Когда немеют конечности и на ресницах выступает иней, почему-то особенно хочется разжиться хоть капелькой дружеского тепла. — А как ты думаешь, — спросил он. — Эта Земля-два — какая она?

— Понятия не имею. Надеюсь, такая же, как наша. Те-еплая… — передернул плечами Николас. — Если, конечно, шеф не напутал с расстоянием до тамошнего солнца и наличием атмосферы.

— А она… а-а-а… обитаемая? — Редуард Кинг безыскусно имитировал зевок. Как всякий наивный мечтатель, он страшно стеснялся своей наивности и мечтательности и всячески старался их маскировать.

— Мягко говоря, вряд ли. — А вот Николас был реалистом. Холодным… бр-р-р… прагматиком. — Вернее, существует определенная вероятность, но она ничтожнее тех мурашек, что бегают сейчас по твоей спине. Таких условий, как допустимый эксцентриситет орбиты и приемлемый для человеческих легких состав воздуха, еще недостаточно для зарождения жизни.

— А что еще для этого нужно?

— Да тысячи факторов!

Повисло минутное молчание. Редуард с восторгом размышлял о том, какая все-таки редкая штука — жизнь и как это важно — суметь правильно ею распорядиться. Николас пытался перевернуться на левый бок, но теснота камеры не позволяла. «Нет, это не ванна, — убежденно думал он, — это какой-то сидячий душ Харчо! В смысле, Шарко».

— Даже если необитаемая, — уступил Редуард. — Все равно, сходные погодные условия — это уже не мало. Атмосфера, климат… Сама собой решится проблема перенаселенности Земли. Эту планету даже адаптировать не требуется, хоть сейчас переезжай. И мы с тобой — ее первооткрыватели. Астрономы ведь не в счет. Пусть следят через свои телескопы, как мы первыми высаживаемся на ее девственную поверхность. Как думаешь, на родине нам поставят памятники? Ну хотя бы один на двоих?

— Надеюсь, нет, — поежился Николас. — По крайней мере в ближайшие сто лет. Лучше бы стипендию повысили… — Он усмехнулся. — Ты еще помечтай, как твой родной город по возвращении переименовывают в твою честь, а тебя самого выбирают его бургомистром. Я даже слоган придумал для избирательной кампании: «Из гибернации — в губернаторы!» Звучит?

— Ну, город не город, — раздумывал Редуард. — Но уж никто не запретит нам назвать своим именем какой-нибудь океан на открытой планете. Хотя нет, океаны бывают холодными, лучше пустыню. — Мурашки уже не бегали по его спине, они замерзали заживо. — Или вулкан.

— Не смеши мои магнитные присоски, — попросил Николас. — Твоим именем разве что бархан в пустыне назовут. А фамилией — грязевой гейзер.

— А твоим… твоим… — Редуард стиснул зубы, придумывая достаточно обидный ответ, и чуть было не пропустил облачко голубоватого газа, вылетевшее из прорезей в стенках камеры. Он вздохнул глубоко, почувствовал неестественную легкость в голове и покалывание в области предплечья, подумал:

«Сохранить остальное… В морозилке — как груши… Смешно…» — и не чувствовал больше уже ничего.

В таком состоянии ему предстояло провести 1826 ночей и дней.

Хотя какие в открытом космосе дни?

— …какой-нибудь сероводородный источник! — произнес Редуард Кинг, не размыкая век.

— Что источник? — раздался рядом слегка ошалелый голос ксенобиолога.

— Назовут. Твоим именем.

— А… И над этим экспромтом ты трудился девятьсот тринадцать суток?

— Сколько? — Редуард попытался присесть, ощутил лбом ограниченность окружающего пространства и открыл глаза.

Да, именно так. Девятка, единица и тройка уверенно обосновались посреди экрана, плюс к этому несколько часов, минут и секунд с долями, за которыми спросонок было не уследить.

— Я не трудился, — сказал он, откидывая крышку камеры. — Я спал.

— Серьезно? — ерничал Николас, выбравшийся из ванны по пояс. — И что снилось? Держу пари, какая-нибудь горячая девушка? — привычно пошутил он. Подтрунивание над обстоятельствами личной жизни Редуарда давно уже считалось в Академии хорошим тоном.

— Не помню. — После экстренной разморозки с просушиванием Редуард излучал чистоту и свежесть, как вывешенный на мороз пододеяльник, и не хотел пятнать себя участием в словесной перепалке.

— Неудивительно. Во время анабиоза жизненные процессы замедляются практически до нуля. В том числе мозговая активность. Твоя — в особенности.

Ксенобиолог достал из похрустывающего пакета апельсин, задумчиво взвесил на ладони, затем разжал пальцы. Апельсин упал на пол с металлическим звоном и никуда не покатился.

— Гипотремия, несовместимая с завтраком, — с сожалением констатировал Николас.

— Кстати. Ты как биолог должен знать, — не удержался Редуард. — Что это за домашнее животное — безрогое, парнокопытное, вдобавок ни бельмеса не смыслящее в апельсинах?