Лино Альдани - Луна двадцати рук (сборник)

Распахнулись миллионы окон, и к небу вознесся вопль, протяжный, подобный стону:

— Зачем пришла? Зачем пришла ты! — И опять: — О молви!

Целый хор статистов повторял это слово на разные голоса — пронзительные, глухие, гортанные, повторял с отчаянием и ужасом:

— О молви! Молви!

В домах и на улице раздавались длинные автоматные очереди и выстрелы, крики и предсмертные хрипы. Мужья умерщвляли жен, сыновья зверски расправлялись с отцами, любовники убивали друг друга. Сначала обезумевшие люди запрудили все улицы и площади южной части Танин, а потом хлынули в восточный и западный секторы города. На севере царил полный хаос. Истерические завывания неслись к небу, словно внезапно наступил день Страшного суда.

Эпицентр стихийных сил разрушения находился в северном квартале, где бушевало пламя пожарищ, а воздух был насыщен густым дымом и невыносимым смрадом горящих вещей и человеческих тел.

— Итак, кругом бушевало пламя, — продолжал свой рассказ Дадо Бимби, — оно вырывалось из окон, с балконов, горели дома и дворцы, склады горючего казались действующими вулканами.

— Ах! — простонал инопланетянин.

— …Не осталось и следа от синтетического бархата, ворсистых красных ковров и даже биопластиковых кресел. Все динамики громко выли, а автоматические переводчики гудели, подобно скопищу старинных дымовых труб; возбудители эмоций и синтетические слезницы визжали, как толпа женщин, с которых живьем сдирают кожу. На всей территории необъятного парка испарились пруды, превратившись в гигантские груды извести и обломков, фавны с безумным хохотом гонялись друг за другом, фосфоресцирующие статуи с грохотом разбивались на куски. Лягушки, жабы, дрозды, сороки без конца твердили свое:

— Увы-ы-ы…

— Увы-ы-ы, увы-ы-ы, увы-ы-ы…

— Увы-ы-ы, бедный Йорик..

— Увы-ы-ы, бедный Йорик.

Оставшиеся в живых довершали кровопролитие. Они сносили друг другу головы, отрубали конечности дезинтеграторами и огромными тесаками. Из подъездов, подвалов, комнат доносились страшные вопли:

— О разбитая надежда, о скорбное царство, о угасший род царей наших!

— Мерена, пусть печаль, гнев и подозрение уйдут из сердца твоего…

— О светлый и спокойный день мой!

На груде трупов стоял безобразный старик, грязный и окровавленный. Воздев руки к черному от дыма небу, он успел воскликнуть, прежде чем и его поглотили языки пламени:

Она меня за муки полюбила,А я ее — за состраданье к ним!

Жители Танин полностью исчерпали тексты всех пьес — от Софокла до Теллурия с четвертого Онтануса, от Менандра до Ласки, от Минья до Лоне де Вега, от Моратина до Цаккони, от Крега до Миллера и Меласа, от «Андромахи» до «Бертольдо», от «Пер Гюнта» до «Мерены». Действие страшного представления перенеслось на улицы. Оно растекалось, неудержимое, словно смерч, мощное, словно бег огромного стада рассвирепевших бизонов, и стихало, лишь когда рушились здания и иод обломками погибали тысячи обезумевших людей, и вновь вспыхивало, едва пафос драмы овладевал горожанами, доводя их до исступления и экзальтации в самых патетических сценах.

— В конце концов, — невозмутимо продолжал Дадо Бимби, — гипносуфлер не выдержал страшной мощности — ящик раскалился добела и взорвался. Над городом взвился огромный, черный как преисподняя, гриб в нимбе сверкающих молний. Казалось, какая-то чудовищная, непреодолимая сила сжимает город в огненных объятиях. Жители погибли. Планета Консул вздрогнула, и под грохот взрыва невиданной силы на месте злосчастного города Танин образовался гигантский кратер!

Инопланетянин застонал.

— Да, — повторил Дадо Бимби, — гигантский кратер.

Казалось, чужестранец не понимал всего ужаса трагедии, разыгравшейся на планете Консул.

Дадо Бимби в третий раз повторил:

— Гигантский кратер!

— Я слышал! — взревел незнакомец. Он вскочил, взволнованно размахивая руками, и сдвинул набекрень свою шляпу с зеленым пером. — Слышал, черт возьми! Будь я проклят, если еще раз ступлю на Малую Атланту, самую паршивую из паршивых планет!

Но Дадо Бимби оставался все так же невозмутим. Деликатно поправив кисточку на рубашке незнакомца, он сказал:

— А о Пике Моландере так больше никто и не слышал. Кто знает — может, он погиб вместе с красавицей Маннитой и миллионами других? Сгинул в раскаленной сердцевине черного гриба?

— Нет, — отрезал незнакомец.

— Возможно, он утонул в пру…

Дадо Бимби запнулся на полуслове и, отодвинув стакан, чуть слышно спросил:

— Что вы сказали?

От страха его начало трясти, лицо постепенно синело.

— Я сказал «нет», — ответил инопланетянин и сплюнул.

— О боже… — пробормотал Дадо Бимби.

Он посмотрел на незнакомца:

— Вы… откуда вы знаете?..

В просторном зале клуба, за алой парчовой портьерой и большой фреской из электроволокна, раздался вопль — это во всю силу своих голосовых связок взревел незнакомец:

— Да потому, — загремел он, с холодным бешенством награждая Дадо Бимби пощечинами, — да потому, что Пик Моландер — это я! Вот уже десять галактических лет как я скитаюсь в космосе, желая забыть обо всем, что случилось. И теперь, когда мне это почти удалось… Будь ты трижды проклят, негодяй, мерзавец, идиот, олух несчастный!

А когда Дадо Бимби от ударов Пика рухнул на пол и под испуганные крики официантки Гондраны покатился к стойке, Пик Моландер неожиданно сник и разразился отчаянными рыданиями. И уже никто не в силах был его утешить.

САНДРО САНДРЕЛЛИ

ОПАСНАЯ ИГРА

Когда Алем Промикс появился на сцене, по залу пронесся гул восхищения. Можно не сомневаться, что и миллионы телезрителей, с замиранием сердца следивших за игрой-загадкой «Откажись или удвой ставку», вскрикнули от восторга. Высокий, сухощавый, по-спортивному подтянутый, ои огляделся вокруг и ослепительно улыбнулся, широко раскрыв редкой голубизны глаза и встряхивая густыми курчавыми волосами, ниспадавшими чуть ли не до плеч. Одет он был безукоризненно, и даже блондинка-ведущая, у которой за долгое время работы выработался иммунитет к сотням и сотням участников этой весьма популярной телеигры, ощутила трепетное волнение.

— Синьор Франческе Бриколетти из Рима, — объявила она.

Алем Промикс, нисколько не удивившись тому, что назвали совсем чужое имя, изящно поклонился зрителям, фоторепортерам и корреспондентам газет.

— Он хочет испытать свои силы в астрономии, — торжественно объявила ведущая и, чуть слышно вздохнув, удалилась.

Далеко, очень далеко от Милана, в доме, внешне ничем не отличавшемся от тысяч других домов, но обставленном весьма необычно, если ни причудливо, сидела в креслах группа на редкость красивых людей, до того похожих на Алема Промикса, что всех их можно было принять за близнецов. Их взгляды были прикованы к огромному экрану цветного стереовизора.