Хуан Мирамар - Несколько дней после конца света

«Наверное, и с Аборигенами только так и можно – так сказать, „неисповедимы пути аборигенские…“». Он уже прошел порядочное расстояние и шел теперь вверх по бульвару Шевченко, приближаясь к университету, выделявшемуся на общем сером фоне поздней осени своими освященными историей стенами и колоннами «цвета мясных помоев».

Городская легенда гласила, что один из русских царей будто бы повелел покрасить здание университета в красный цвет в назидание мятежным студентам, бунт которых когда-то подавили по его приказу. Легенда эта не имела под собой абсолютно никакой исторической основы, но при всех властях – а их город повидал немало – университет неизменно красили в разные оттенки красного цвета, отчего его тяжеловесное, казарменное здание становилось еще уродливее.

Рудаки университет не любил, не любил ни красный его корпус – собственно университетское здание – ни стоявший напротив «желтый дом», как его называли из-за цвета и буйных обитателей, – превращенное в университет здание бывшей классической гимназии, по коридорам которого бродили тени когда-то окончивших эту гимназию великих. Не любил за казенный дух, за самодовольные рожи профессоров и не профессоров и запах мокрых тряпок и мела, который не выветривался даже в погожие весенние дни, когда по коридорам гуляли сквозняки. В общем, не любил за все в целом, может быть, и незаслуженно, но искренне.

Ходил он сюда читать лекции уже десять лет, если считать и последние два с лишним года, когда никаких лекций, конечно, уже никто не читал, а просто немногие оставшиеся в городе преподаватели забредали иногда на свои кафедры, чтобы обменяться новостями и при случае получить пайки, которые привозили из Майората, – университет, как и другие сохранившиеся в городе научные и культурные учреждения, находился под покровительством Гувернер-Майора.

Кафедра Рудаки находилась в «желтом доме». Он осторожно поднялся по скользким железным ступеням исторической лестницы, помнившей подкованные сапоги воспетых Булгаковым «белых» юнкеров, прошел по длинному полутемному коридору и открыл дверь своей кафедры.

За столом заведующего сидел его аспирант Сергей и ел из банки тушенку кинжалом с орлом на рукояти. Кинжал был явно немецкий – рядом на столе лежали ножны со свастикой.

– Сабах-аль-хейр,[25] – поздоровался Рудаки.

– Сабах-аль-нур,[26] – ответил Сергей, положил кинжал, встал и поклонился, приложив ладонь к сердцу, Сергей был арабистом и высоко ценил восточный этикет.

– Кинжал у вас выше всяческих похвал, – Рудаки сел возле стола, взял ножны и повертел в руках. – Где взяли?

– А тут на столе и лежал, – ответил Сергей, сел и поддел кинжалом кусок тушенки. – Прихожу – лежит. Оккупанты, наверное, оставили. Тушенки хотите? Только есть нечем – один вот кинжал.

– Вообще-то хочу, – признался Рудаки и поинтересовался: – А откуда продукт?

– Паек, – коротко ответил Сергей, положил в рот тушенку и показал кинжалом в угол, где были свалены коробки. – Там ваш ящик, я все сюда перенес – Павловна совсем расклеилась, склад бросила.

Павловна была секретарем кафедры и занималась пайками.

– А что с ней? Заболела? – забеспокоился Рудаки.

– Заболеешь тут, – сказал Сергей, – Михаил Сергеич заговорил, – Сергей нервно хихикнул: – Я ее тут целый час водой отпаивал и валерианкой – хорошо еще, что валерианка на кафедре нашлась, – потом домой отправил. Меня и самого сначала чуть удар не хватил. Представляете? Михаил Сергеич?!

– И что сказал? – усмехнувшись, поинтересовался Рудаки, который хорошо знал склонность своего аспиранта к разного рода мистификациям и розыгрышам.

– Сказал, что мышей мало стало и что он тоже имеет право на паек как заслуженный сотрудник и ветеран. Внушительно так сказал: «Заслуженный сотрудник и ветеран!», а хвост так и ходит ходуном. Павловна – в обморок, я за водой бросился, а он хвостом машет и возмущается: «Ветерану двойной паек положен!», – Сергей опять хихикнул.

– Хватит шутить, – сказал Рудаки, – скажите лучше, как Павловна. Вы уверены, что она одна домой дойдет?

– А никто и не шутит, – обиделся Сергей, – он где-то здесь; в коридоре, – я его выгнал, когда Павловна сомлела. Придет – сами услышите.

Михаил Сергеич был университетский кот – всеобщий любимец и баловень университетских старушек, крупный такой котище, весь белый с черным пятном на лбу, из-за которого он и был назван в честь первого и последнего Президента СССР. Он любил первым встречать часто навещавших университет высокопоставленных особ, усаживаясь на специально расстеленной для них ковровой дорожке, и своим торжественным видом очень напоминал в этот момент своего незадачливого тезку.

– Да бросьте вы! – Рудаки не любил, когда его разыгрывали. – А ну-ка дыхните.

– Чем угодно клянусь! – воскликнул Сергей. – Вот я его сейчас притащу, сами с ним поговорите, – и выскочил в коридор.

Рудаки слышал, как он бегал по коридору и звал: «Кис-кис, Михаил Сергеич, кис-кис!».

– Сергей! – крикнул он в коридор – Бросьте вы его. Ну, заговорил и заговорил. Подумаешь, кот заговорил – бывает, время такое.

Сергей возник откуда-то из глубин темного коридора и сказал, переводя дыхание:

– Не нашел, спрятался куда-то. Зря вы мне не верите – он, правда, заговорил. Если бы Павловна не сомлела, не известно, как бы я сам на это прореагировал, а тут пришлось ею заниматься.

– Ладно.

Рудаки решил не спорить. Время действительно такое, что все могло быть. Вот немецкая оккупация повторилась, почему бы и животным не заговорить. Он спросил Сергея:

– А вы уверены, что это был кот?

– Конечно, кот. А кто же? – опешил Сергей.

– Ну не знаю, – ответил Рудаки, – может быть, среди животных тоже Аборигены есть.

– А что? – задумался Сергей. – Это мысль. Может быть.

– Выяснится со временем, – сказал Рудаки. – Вы мне лучше покажите мой паек и помогите в рюкзак перегрузить.

Сергей достал из груды коробок паек Рудаки, и они стали перекладывать содержимое коробки в рюкзак. Там была в основном тушенка и крупа («Опять каша!» – мысленно вздохнул Рудаки), паек был большой, первый после долгого перерыва, и в рюкзак все не влезло.

– Ладно, – Рудаки с помощью Сергея надел на себя тяжеленный рюкзак, – ладно, Сергей, я пошел. На днях зайду еще, а вы кафедру обязательно закройте на замок, а то, если кошки говорить научились, то, может быть, они и консервы теперь открывать умеют. Или мыши. Мыши тут ничего не говорили?

– Не верите… – надулся Сергей, – никто не верит. Тут перед вами еще несколько наших заходило за пайком – никто не верит. Я думал, хоть вы… – Сергей махнул рукой.