Хуан Мирамар - Несколько дней после конца света

– Хмурое утро, – усмехнулся Рудаки.

Ива улыбнулась в ответ и сказала:

– Там у Толстого третья часть как-то оптимистично называлась, а у нас едва ли оптимистическое продолжение будет.

– Это и есть третья часть, – уверенно заявил Рудаки, – «Сестры», что-то там еще – не помню названия – и «Хмурое утро», то есть надо понимать так, что хотя и хмурое, но все же утро.

– Ты думаешь? – усомнилась Ива и, увидев, что Рудаки уже пошел в прихожую одеваться, крикнула ему вслед: – Куртку надень, а то опять в плаще выскочишь, пижон.

– Ладно, – ответил Рудаки из прихожей, надел теплую куртку, замотал шарф и натянул на голову черную вязаную шапочку, которую называл «уголовкой».

– Ну я пошел, – крикнул он из прихожей, – к обеду постараюсь вернуться.

– На обед та же каша, – крикнула ему в ответ Ива, он покачал головой, сказал: «Пока!» и вышел из квартиры.

На улице было еще противнее, чем казалось из дома. Сильный ветер швырял в лицо снег с дождем. Такая погода стояла уже почти месяц – ни одно из четырех солнц не могло пробиться сквозь тяжелые черные тучи, висевшие над городом, и некоторые оптимисты уже стали говорить, что, может быть, солнце уже одно, как прежде, а не четыре и вот рассеются тучи, и все в этом убедятся.

Рудаки сомневался, что за тучами одно солнце, точнее, был уверен, что их четыре, как и раньше, но в то же время не мог не признать, что после ухода немцев в окружающем их мире действительно произошли кое-какие изменения, например, не случались больше «зелетрусы». Но самым заметным событием, последовавшим за «немецкой оккупацией», был, конечно, «исход» Аборигенов. Вслед за немцами из города в одночасье исчезли и Аборигены, и Аборигенки.

Больше чем за два года, прошедшие после их появления, горожане уже привыкли к тому, что Аборигены сидели кружком почти на каждом перекрестке, глядя прямо перед собой и никак не реагируя на редких прохожих. Некоторые разжигали костры и сидели, пристально глядя на огонь, и казалось тогда, что в городе встала табором орда полуголых дикарей. Особенно напоминали они диких туземцев с экзотических островов, когда вдруг заводили свои бессмысленные песни или пускались в пляс под слышную только им музыку. Устраивались они и в помещениях, главным образом в покинутых домах и некоторых учреждениях.

По непонятной причине ни Аборигенов, ни Аборигенок не было только в Майорате. Штельвельд утверждал, что им мешает проникнуть на его территорию ток высокого напряжения, будто бы пропущенный через проволочное заграждение на его границах. Рудаки с ним не соглашался, правда, сам никакого объяснения предложить не мог.

И вот теперь Аборигенов нигде не было видно: исчезли «классические» полуголые экземпляры – все одинаковые, похожие на туземцев какой-нибудь Полинезии; исчезли «мутанты», одетые в современные костюмы и с разными лицами, а Иванов говорил, что из институтского коридора исчез и воскресший академик Панченко.

«Наверное, и мой двойник исчез, и лжекапитан Нема, – думал Рудаки, прыгая через лужи и отворачивая лицо от мокрого снега. – Кстати, и настоящий Нема тоже испарился. Никто тогда как-то не заметил, куда он делся, когда нас патруль привез в Майорат. И потом, пока мы в Майорате жили, его никто не встречал.

Объявится ли опять легендарный капитан? Нашел ли он своих посредников? Хорошо бы повидать его, а то что-то скучно жить стало – никакой цели, – Рудаки спрятался в подъезде какого-то дома и закурил. – Вот и Аборигенок нет. Не показывают нам больше свои картинки прошлого и будущего, не катают на машине времени, не конвоируют куда-то бомжей и бандитов».

Сигарета отсырела, и курение не доставляло обычного удовольствия, он ее выбросил и опять запрыгал через лужи.

На третий год катастрофы, сразу после «немецкой оккупации», из города в одночасье исчезли так называемые Аборигены, возникшие в городе неизвестно откуда вскоре после появления на небе четырех солнц. Эти загадочные существа сначала вызвали в городе переполох, а затем горожане к ним постепенно привыкли и перестали замечать, тем более что в жизнь города и горожан они никак не вмешивались и никому своим присутствием не мешали. Они исчезли внезапно и одновременно: исчезли «классические» полуголые экземпляры – все одинаковые, похожие на туземцев какой-нибудь Полинезии; исчезли и «мутанты», одетые в современные костюмы и с разными лицами, в которых горожане часто признавали своих знакомых, главным образом умерших. В городе считали, что они исчезли, устыдившись своей последней и единственной акции – так называемой немецкой оккупации, однако многие сомневались в том, что они к этому были причастны. Одновременно с Аборигенами исчезли и Аборигенки – существа, внешне похожие на женщин, активно вмешивающиеся в жизнь города после вселенской катастрофы.

«И Аборигенки куда-то делись, – Рудаки с трудом переправился через огромную лужу возле станции метро, о котором напоминала теперь лишь ржавая и покосившаяся огромная буква „M“ y входа. – Где-то теперь эти серебристые амазонки? Все куда-то подевались. Устроили нам представление и исчезли, как будто сами испугались своего последнего спектакля».

А спектакль, и правда, получился нелепый и трагический. Страшным памятником этим двум неделям стала братская могила бойцов Самообороны на еврейском кладбище. Под треск ружейных залпов похоронили в Майорате погибших гусар. На Красноармейской остался обгоревший остов большого жилого дома, неизвестно зачем расстрелянного прямой наводкой из полупрозрачного «немецкого» танка.

«Какая все-таки тупость! – думал Рудаки. – Конечно, моральные всякие критерии к Аборигенам применять глупо – гуманность там и прочее, но это же попросту нелепо – устроить для нас такой страшный спектакль. Для чего? Какой в этом может быть смысл?».

Он вдруг вспомнил разговор, который случился у него с одним батюшкой в поезде. Выпили они тогда прилично – ехали вдвоем в купе на юг зимой, народу в вагоне было немного. Разговаривали обо всем, но как только Рудаки пытался завести разговор о боге, поп всячески уклонялся, а когда он прямо его спросил: мол, чего вы, отче, избегаете беседы о боге – это ведь вроде профессия ваша, тот серьезно так ответил: «Это не профессия, а крест мой, потому что понять, чего он хочет (он показал пальцем вверх), я не могу и никто не может».

«Наверное, и с Аборигенами только так и можно – так сказать, „неисповедимы пути аборигенские…“». Он уже прошел порядочное расстояние и шел теперь вверх по бульвару Шевченко, приближаясь к университету, выделявшемуся на общем сером фоне поздней осени своими освященными историей стенами и колоннами «цвета мясных помоев».