Александр Мирер - Мост Верразано

Умник слушал и морщился. «Московские правила» явно не разрешали таких экзерсисов. Наверняка все деревенские хозяйки толкутся на торговой улице Зандама, такая улица там одна. Наверняка кто-то из сплетниц увидит, что Марта покупает мужскую одежду. Это не пойдет.

Он сказал, как мог ласково и подхалимски, что дорогой Марте придется съездить в Амстердам, найти магазин для толстяков и сделать там все покупки. Она поняла и согласилась — пожалуй, еще с большим энтузиазмом. Немедля достала сантиметр, обмерила дорогого своего постояльца и собралась было ехать сейчас же, так что пришлось снова ее окорачивать, говорить, что пока она доедет и найдет нужный магазин, он и закроется.

В конце концов порешили оставить это на завтра. Марта принялась готовить еду, а Умник внезапно ощутил приступ злобы, даже отчаяния: впервые за несколько лет ему было нечем заняться. Ни дела живого, ни справочников, ни любимых книг — ничего. Он не мог даже смотреть телевизор; идиотское занятие, но на самый худой конец годится, однако и этого он не мог, потому что телевизор стоял в гостиной, перед окном во всю стену, а занавешивать окна первого этажа в Голландии не полагается решительно. Это привлечет внимание более пристальное, чем покупка целого контейнера мужской одежды.

Беда была в том, что Умник не мог сейчас работать, то есть изобретать. А не мог потому, что был болен своей новой «машинкой», первый образец которой лежал закопанный в гараже, у задней стены. На бумаге — или в голове, что одно и то же — с этой темой больше нечего было делать. Надо было строить второй образец, на порядок более мощный, и картинка его, объемная картинка, давно уже нарисовалась в голове — объемная, но общая, без деталей. Чтобы появились детали, нужен Рон…

Берт шепотом выругался по-черному, покопался на жалкой книжной полочке Марты и нашел «Пиквикский клуб», книжку, которую терпеть не могла его мамаша, а он в пику ей полюбил. Раскрыл наудачу и натолкнулся на замечательный, уже много лет — с детства — любимый: период: «К обиде добавляют оскорбление, как сказал попугай, когда его привезли в Англию и заставили говорить по-английски». Он захохотал, и на душе стало много легче.

Не стану утверждать, что этот освежающий дулу хохот телепатическим путем отозвался за океаном, в мичиганском городишке Хоуэлле. Но примерно в это же время — около двух часов дня — Нелл вдруг перестала всхлипывать и объявила Джону, как старшему охраннику, что ей необходимо съездить в банк и за покупками и если уж ей запрещено одной выходить на улицу, пусть он пошлет кого-нибудь нз своих бездельников ее сопровождать. Чтобы ее не взорвали, как этот проклятый цех.

Джон галантно ответил, что почтет за счастье сопровождать мадам самолично и возьмет Смарти вести машину Нелл очень хотелось высказаться насчет черномазых, как водителей, так в пешеходов, но она воздержалась — без Умника Нелл стала Заметно менее самоуверенной.

Господин Клемент Гилберт тоже изменился за последние дни. И с него последние события посбили спеси — он так и формулировал это про себя. Три дня назад он был глянцевым человеком с журнальной обложки, носителем титула «человек года», «звездным мальчиком» — его называли и так. Был могущественным человеком, миллиардером.

Сегодня он оставался миллиардером, но ощущал себя ничтожеством. Он — делец и социолог — мог все это предвидеть. Обязан был предвидеть. Обязан, И вот теперь он сидел в своем кабинете под самой крышей своего небоскреба, механически вершил дела своей фирмы и мрачно ловил себя на мысли: все было своей все было чужое.

В огромном здании многие передвигались на цыпочках, а те, что помладше, до кого не докатывался начальственный гнев, тоже чувствовали себя вроде как прибитыми. Ходили темные слухи, что ко взрыву на Детройтском сборочном причастен кто-то из персонала — впрочем, в том не было ничего удивительного: газеты и телекомментаторы не уставали высказывать разные предположения. Браун — офицер заводской полиции, чудом спасшийся при взрыве, — был настигнут в больнице корреспондентом Си-эн-эн, и два дня подряд его отрешенное от мира лицо мелькало на телеэкранах и на газетных полосах. Показаны были и похороны Арона Стоуна на его родине, в Вирджинии, — совершенно уже романтическая история. По настоянию деда в родителей, Арона, похоронили на местном кладбище, рядом с могилами других Стоунов, черных и белых, африканцев и англосаксов: потомков рабовладельцев и потомков рабов там хоронили рядом.

Си-Джи старался не знать всего этого. Отбрасывать прочь. Звонки друзей приводили его в пущую ярость, Они воображают, что ему надо сочувствовать! Когда позвонил Тим-Лошадка, он приказал мисс Каррингтон, чтобы господина Пратти ни при каких — слышите? — ни при каких обстоятельствах с ним не соединяли.

Первый раз в жизни сухо разговаривал с матерью. И первый раз в своей ипостаси президента он бездельно сидел в кабинете, выходящем панорамным окном на самую богатую часть самого богатого города в мире, Не делал ничего. Сидел и ждал ответа от Бабаджаняна.

Пока на востоке Америки дотягивался этот мглистый и мучительный для наших героев день, на западе Европы наступила ночь.

В деревушке под Амстердамом сыпало с неба — не то снег, не то дождь; Умник вертелся с боку на бок в своей стерильно чистой спальне; среди ночи где-то далеко заблеяли овцы, он долго лежал в слушал их стонущие жалобы. В уединенном поместье у Сен-Жирона, у границы Франции с Испанией, ночь тоже прошла неспокойно: Энн Гилберт долго не засыпала — думала о Клеме, о своей незаконченной программе и, конечно, о виновнике всех бед и тревог, об Эйвоне. Тоже слушала звуки ночи; шелестел теплый ветер, дующий вверх из долины, изредка доносилось странное запредельное жужжание — в неведомой дали проносился скоростной экспресс; странно, днем поездов не слышно совсем, думала Энн. Едва ока заснула, пришлепал босыми ножонками Клем-младший; что-то привиделось ему во сне. Он забрался под одеяла и мгновенно уснул, а Энн дремала вполглаза, стерегла его, иногда проваливалась в глубокий сон и тут же просыпалась от страха: повторялось одно и то же сновидение, в котором Клем-старший брел но кирпичным развалинам и кто-то неразличимый поднимал, как в телефильме, винтовку с оптическим приделом, и тут сон обрывался.

Довольно далека от Энн, но рукой подать от Умника, в отдельном номере гостиницы франкфуртского аэропорта, спала Амалия. Она-то спала крепко, без снов, и заснула мгновенно, успев только подумать, что поступила правильна, выдержав характер и отказавшись в эту ночь спать с Джеком.

Впрочем, Джек не особенно огорчался. Он наивно полагал, что теперь крошка Аммн от него не уйдет. «Жаль, что остриглась, — думал он, засыпая. — Грива у нее была убойная»,