Сергей Казменко - Вариация на тему древнего мифа

Священный лес деревни, в которой поселился Каньяр, был расположен в получасе ходьбы. Мы посетили его на второй день, и я до конца своей жизни не забуду увиденного там. Сумрачно и прохладно было под пологом могучих крон священных деревьев туганда, пахло прелой листвой, сыростью и почему-то медом. И было совершенно тихо, ни единый звук не нарушал торжественной тишины. Шум ветра, который слегка раскачивал вершины деревьев, не достигал земли, бесшумными были наши шаги по слегка прогибавшейся под ногами почве, и даже звуки наших голосов вязли и растворялись в торжественно-неподвижном воздухе.

И в этой торжественной тишине мы с Каньяром молча бродили меж могучих стволов по дорожкам, ведомым лишь тому, кто знал этот лес с детства и чувствовал себя в нем как дома. Дорожки эти, проложенные многими поколениями приходивших сюда за счастьем аборигенов, вели нас от скульптуры к скульптуре. Я не видел в жизни ничего прекраснее этих скульптур. Это были не просто вырезанные из дерева фигуры прекрасных женщин - самых разных, таких, что удовлетворили бы идеалам красоты любого из земных народов - не просто прекрасные скульптуры, сработанные гениальными мастерами. Нет - даже сейчас у меня с трудом поворачивается язык, когда я называю их скульптурами. Они были не деревянными фигурами, они были почти совсем живыми, и, глядя на них, на их одухотворенные лица, полные внутреннего тепла, которого нам так часто не хватает в реальной жизни, я поневоле проникался верой в то, что здесь, на Орьете, вопреки всем известным нам законам природы воплотился в жизнь древний миф о Пигмалионе и Галатее. Все мы, конечно, понимаем: этого просто не может быть. Рано или поздно происходящему здесь чуду будет найдено прозаическое объяснение - такова, к сожалению, участь всех чудес - и только закон об охране этносов, не допускающий бесцеремонного вмешательства исследователей в жизнь иных народов, не позволяет найти такое объяснение немедленно. И все же... И все же мне очень не хотелось бы, чтобы настал день, когда мне объяснят, как происходит чудо оживления. Мне очень хотелось бы так и прожить жизнь с верой в это чудо.

Возвращаясь уже под вечер из Священного леса, мы молчали. Трудно было говорить о чем-то после всего увиденного. Любые слова казались неуместными, и даже сейчас мне трудно говорить обо всем этом: язык наш страдает расплывчатостью и приблизительностью, не позволяющими облечь переживаемые нами чувства в словесную форму. Я просто не знаю, какими словами передать владевшие тогда моей душой чувства, и потому лучше не буду и пытаться это сделать. Если даже сейчас, спустя годы, видения того дня в Священном лесу не покидают меня, если до сих пор сжимается сердце от тоски, стоит лишь подумать, что никогда, никогда в жизни не отыскать мне среди людей никого, кто был бы так же близок к идеалу - пусть даже и не к моему идеалу - то как и о чем могли бы мы с Каньяром говорить тогда? И лишь подходя к дому Каньяр, наконец, нарушил молчание и сказал - не мне, а, скорее, себе самому:

- Я смогу. Я тоже смогу.

Я ничего не ответил. Мне очень хотелось бы верить в это. Но душа моя верить отказывалась.

Мы молча поели и легли спать. На другой день я вернулся в лагерь. И больше мы с Каньяром не виделись.

Хотя это не совсем точно - но о той встрече я расскажу позже.

Вернувшись из экспедиции, я несколько лет не получал никаких новых сведений ни об Орьете, ни о Каньяре. Потом подвернулась эта работа над Полисом, я весь ушел в нее, и на какое-то время она отодвинула на задний план не дававшие мне покоя воспоминания. Полис в какой-то мере спас меня, потому что мало-помалу воспоминания об Орьете превратились в какую-то манию, и я стоял на грани повторения безумного поступка Каньяра. А это было бы настоящей глупостью: ведь мы с ним по своей психической организации люди совершенно разные, и для меня бессмысленно повторять тот путь, который избрал он. Работа над Полисом, явив собой суррогат счастья, отвлекла меня от навязчивых мыслей, и только когда мы через два года построили его - неплохо получилось, вы не находите? - я вновь вернулся мыслями к Каньяру. И по чистой случайности в скором времени повстречался с тем самым нашим общим знакомым, который несколько лет назад впервые рассказал мне о странном поступке моего друга. На сей раз он поведал о случившемся после моего визита на Орьету. И уже по тому, как начал он свой рассказ - без какого-либо следа иронии по отношению к Каньяру, тихим, грустным голосом сочувствующего чужому несчастью человека - я понял, что не ошибся в самых худших своих прогнозах.

Три года назад Каньяр решился, наконец, воплотить в дереве свой идеал. И вскоре после этого наш знакомый побывал у него в гостях, разговаривал с ним, видел его избранницу. И ему - простому человеку, не привыкшему задумываться над тонкими душевными переживаниями и всегда предпочитавшему десяток анекдотов прекрасному роману о любви - ему стало страшно за Каньяра. Как он рассказал, та, что составляла мечту всей жизни моего друга, была замкнута и холодна. Она чужой вошла в его дом и в его деревню, и даже наш знакомый, посторонний, случайный человек, увидел и ощутил на себе как бы отталкивающую все живое силу отчуждения, исходящую от нее. Она, наверное, по-своему любила Каньяра - как-никак, именно он подарил ей жизнь - но любовь эта, судя по рассказу моего знакомого, счастья Каньяру не приносила. Он был хмур и замкнут, и ни разу за все время их встречи даже не попытался улыбнуться. И не было для меня утешения в том, что я предчувствовал такой итог. Кого и как можно этим утешить? Лучшие люди Земли жизни свои кладут на воплощение идеала - в красках, в камне, в книгах - и умирают, так и не достигнув желаемого. А он решился на то, что не удалось еще никому со времен Пигмалиона - а кстати, принесло ли это Пигмалиону счастье? - и расплата была неминуема. Мы слишком далеко ушли вперед по сравнению с уровнем, на котором живут сегодня аборигены Орьеты. И слишком многое, наверное, потеряли на этом пути, и потому нам не найти счастья на дорогах, которыми они проходят по жизни.

Я снова отправился на Орьету едва лишь представилась возможность. На сей раз - с этнографической экспедицией, задавшейся вполне понятной целью разгадать-таки основную загадку этой планеты, не нарушив закона об охране этносов. Насколько я знаю, после нас там успело побывать не менее пяти таких экспедиций. Мы, люди, не можем успокоиться, пока остаются неразгаданными хоть какие-то тайны. Орьета еще держится - но вряд ли это продлится долго. Слишком много среди людей желающих изгнать сказку из доступного нам мира.

Но я, конечно, полетел на Орьету совсем не за этим.

Я полетел, чтобы повидать Каньяра.