Сергей Казменко - Вариация на тему древнего мифа

Мало-помалу беспокойство мое за судьбу друга нарастало, и потому, узнав, что на Орьету направляется очередная экспедиция, я бросил все свои дела и, приложив немало усилий, попал в ее состав. Это оказалось делом нелегким, потому что экспедиция была необычной. Не научной экспедицией, в которых всегда ощущается потребность в людях, готовых выполнять любую черновую работу. Нет, Фонд Галактической Информации посылал свою киногруппу для проведения съемок на нескольких отдаленных планетах, в число которых входила и Орьета. Если вы знаете, сколько платит ФГИ своим сотрудникам, то поймете, каких трудов стоило мне пробиться в состав экспедиции. Но дело того стоило. Путешествие это я до сих пор вспоминаю как самое интересное в моей жизни, несмотря на то, что работать мне пришлось как каторжнику. И, поскольку летучему змею с Полундры-5 по чистой случайности - я зачем-то нагнулся - не удалось откусить мою голову, а на Гейзере, влипнув в шипучку, я сумел выпрыгнуть из ботинок, не расшнуровывая их - вы не пробовали? - через полгода примерно после нашего отправления ступил я, наконец, на землю Орьеты.

Мы разбили лагерь неподалеку от туземной деревушки, облюбованной еще предыдущими экспедициями, и, установив контакты с местными жителями народ там, кстати сказать, чрезвычайно радушный и гостеприимный - начали готовиться к съемкам. Процедура этой подготовки уже не вызывала у меня ни малейшего удивления. Режиссер круглыми сутками дрых в своей палатке под предлогом обдумывания творческих планов, выползая оттуда лишь для того, чтобы устроить кому-нибудь очередной разнос. Трое его помощников под предлогом поиска интересной натуры откровенно валяли дурака и от скуки иногда действительно находили что-то примечательное. Вся остальная команда спала, ела, резалась в карты и сплетничала по поводу очередного романа секретарши нашего продюсера. Сам он, отчаявшись сладить с буйным темпераментом этой особы, мудро следовал примеру режиссера и почти не показывался из своей палатки. Ну а я, пока все занимались такими важными и полезными вещами, пахал с утра до ночи, юстируя камер-экраны, которые наш бегемот-оператор умудрялся расстроить за полчаса работы. И потому сумел впервые выбраться в деревню лишь суток через пять после нашего прибытия.

Деревня впечатляла. У нас, на Земле, да и в других обитаемых мирах, собрано немало примечательных произведений искусства со всех уголков Галактики. Но эта деревня - как, впрочем, и любая другая деревня на Орьете - будь она перенесена в неизменном виде куда-нибудь в Сэвидж-музеум или же в Центр деревянного зодчества, составила бы жемчужину коллекции. Все - от толстых бревен, слагавших стены очень даже симпатичных домов аборигенов, до последнего колышка, к которому привязывали козу или корову - было покрыто затейливой, совершенно оригинальной резьбой. Столбы, на которых висели ворота, представали то сказочными чудовищами, то богатырями. На каждой жерди сидели, топорща перья, деревянные птицы всевозможных размеров и форм или распускались любовно окрашенные деревянные цветы. Целые повествования, вырезанные в дереве, украшали карнизы и наличники. И везде, куда бы ни падал взгляд, стояли, сидели, лежали аборигены. Иногда живые, но чаще вырезанные из дерева туганда, причем отличать живых неподвижных аборигенов от деревянных скульптур я так и не научился, потому что древесина священного дерева прекрасно передает смуглые оттенки кожи аборигенов, которые до появления людей не имели никакого представления об одежде, а после их появления не приобрели в ней потребности. В здешнем мягком климате одежда и в самом деле является лишь данью условностям нашего человеческого общества, и к концу пребывания на Орьете кое-кто из нашей группы в свободное от работы время перестал отдавать им эту дань.

Впрочем, не стану уподобляться нашим сплетникам. Ведь я рассказываю о Каньяре.

Мне не сразу удалось напасть на его след. Во всяком случае, во время моей первой вылазки в деревню я не встретил среди аборигенов никого, кто мог бы хоть что-то определенное сказать о поселившемся среди них человеке. Возвращаясь вечером в лагерь, я ощущал некое смутное беспокойство за судьбу друга, хотя и отлично понимал: ничего страшного в этом мире, лишенном хоть сколько-нибудь серьезных опасностей - и откуда только такие берутся? - случиться с ним не могло. Если, конечно, дружелюбие аборигенов не было наигранным. Правда, я мало верил в возможность обмана. Аборигены Орьеты, судя по всему, испокон веков жили в ладу с природой, друг с другом и самими собой, и не было причин, которые побудили бы их к вражде или обману. Но я все же вздохнул с облегчением, когда дня через три узнал от одного из аборигенов, отыскавшего меня в лагере, что человек, о котором я спрашивал - весть о том, что я им интересуюсь, быстро разнеслась по окрестностям - живет уже несколько лет в одной из деревень за Большой рекой, в нескольких сотнях километров от нашего лагеря. Он усердно учится резьбе по дереву - при упоминании этого обстоятельства абориген усмехнулся - жив, здоров и, похоже, счастлив.

Выбраться к Каньяру мне удалось лишь перед самым концом съемок. Стоило это изрядного скандала с двумя другими младшими техниками, вообразившими, что на мне можно выезжать, как на ломовой лошади, и они не раз еще припомнили мне потом эти несчастные три дня отпуска, во время которых им впервые с начала съемок пришлось поработать. Другой ущемленной стороной оказалась секретарша продюсера: я увел у нее из-под носа лучший планер, на котором именно в тот день она собиралась покататься вместе с очередным кавалером. Впрочем, к ее чести надо сказать, что по натуре она была незлобива, и очень скоро сменила гнев на милость, так что вскоре после отлета с Орьеты наши бездельники зубоскалили уже по поводу моего с ней романа.

Так или иначе, но к полудню я пролетел над Большой рекой и вскоре приземлился на окраине деревни, в которой поселился Каньяр.

Но его я узнал далеко не сразу.

И не только потому, что он оброс благообразной бородой, которой раньше никогда не носил. Просто подсознательно я никак не ожидал, что он воспримет все без исключения обычаи аборигенов - вплоть до полного отказа от одежды. Честное слово, до самой нашей встречи вопрос об этом как-то даже не возникал у меня в голове. И потому я не смог удержаться от смешка, когда понял, наконец, кого же вижу перед собой.

Человек, как бы он ни старался, всегда остается рабом условностей того мира, в котором он вырос. И потому, как я понял потом, вспоминая нашу встречу, меня поразил не столько внешний облик Каньяра, сколько то, как он держался. Внутренне я не мог перестать считать его членом нашего, человеческого общества - и потому поразился той естественности в его поведении, которая немыслима для цивилизованного человека, лишенного одежды, но воспринимается как должное в поведении аборигена. Лишь позже я понял, что у Каньяра был только один путь к достижению своей цели - стать во всем настоящим аборигеном. И он достойно - по крайней мере, на первый взгляд - справился с этой задачей.