Йен Уотсон - Книга Бытия

Кажется, Пэли папе понравилась, хотя, опьянев, она стала откровенно дерзить и фыркать на всех, — я догадываюсь, что она возрождала самоуважение после признания в неграмотности. А что если… я задумалась. Папа! Вот кто мог прочесть целую страницу тонкого, как паутина, письма и вязь неразборчивых цифр в два щелчка бараньего хвоста, — может быть, он бы нам помог? Как ни странно, мне даже в голову не пришло, что он стал бы возражать. Мама, наоборот, с трудом выносила Пэли. Но терпела.

И только во время десерта (фруктовое бланманже) до меня дошло, что Пэли не могла прочесть и мою «Книгу Реки». Она наверняка не стала просить никого из сестер реки читать для нее вслух! А значит, в ее знаниях о моих приключениях должны быть изрядные пробелы. А что она не задавала лишних вопросов, так это потому, что боялась выдать себя. Я же ей в общих чертах обрисовала лишь события, которые происходили уже после того, как Эдрик убил меня.

Мне предстояло самой догадаться, что ей неизвестно, и как можно более дипломатично попытаться восполнить эти лакуны за несколько ближайших недель.

Как раз на следующий день, между аудиенциями в тронном зале, я начала писать «Книгу Звезд».

Сначала было нелегко. Несколько попыток приступить к работе, признаться, закончились неудачно. Ибо получалось так: я описываю, как Тэм неожиданно появляется в Аладалии в то самое время, как я пишу «Книгу Реки», и вот он снова появляется на горизонте, на этот раз из Аладалии, да еще по моему повелению! Так что эти события любопытнейшим образом накладывались друг на друга, как будто у меня двоилось в глазах. К тому же я писала о событиях, которые для меня были далеко в прошлом, поскольку я провела два года между Землей и Луной. А для Тэма, Пэли и всех остальных те же самые события были гораздо ближе по времени. Для меня уже начался новый жизненный цикл, а для них нет.

Вскоре процесс воссоздания прошлого совершенно опьянил меня. И когда Чануси объявила, что Тэм прибывает завтра в полдень на борту «Веселой мандолины», — это подействовало на меня, как холодный душ.

Спешу заметить, что Пэли было позволено появиться в храме без предварительной огласки. Поэтому, разумеется, Чануси не просто так заявилась ко мне с этой новостью, она искала повод, чтобы втереться ко мне в доверие. Буквально! Просто чтобы убедиться, что я начала что-то писать. Чануси и Донна были хорошо осведомлены о моих намерениях, поэтому, если бы я попыталась скрыть, что приступила к работе, это наверняка вызвало бы подозрения. (А скрыть следовало саму рукопись, и мне в конце концов это удалось.) Так вот, я усердно принялась за работу, дерзко вознамерившись соблюдать строжайшую секретность. Секретный компонент работы состоял в том, что готовую рукопись я хранила в безопасности, запирая на ключ в секретере, и не церемонилась, никому не позволяя следить за тем, как работаю. А дерзость была в том, как я разрывала на мелкие клочки бесчисленное множество испорченных листов, ругаясь почем зря своим детским голоском. Это проявление артистического темперамента препятствовало излишнему любопытству, но, что более важно, я заметила, как все эти разорванные клочки исчезали из плетеной мусорной корзины с деловитостью, которую я приписывала не столько страстной любви Ланы и к чистоте, сколько страстному желанию изучить мою писанину, даже отвергнутые варианты. Как только я вошла в работу — и действительно начала писать в хорошем темпе, — я стала поощрять их любопытство, небрежно исписывая между делом несколько листков, совершенно не относящихся к моей книге, чтобы потом специально их помельче изорвать.

Корзина для мусора, которая против моей воли поселилась теперь рядом с секретером, была похожа на огромное волосатое подслушивающее ухо, но зато я не волновалась, что чьи-нибудь глаза заглянут в сам секретер, в то время как я исполняю обязанности жрицы. Хотя Пэли и не умела писать, ее ловкие пальцы определенно могли творить чудеса. Она раздобыла хитроумный замок, искусно изготовленный в Гинимое. Потом ловко заменила на него замок в крышке секретера, к которому, как я полагала, у Донны мог быть запасной ключ. Ключ от нового замка я не снимая носила на шее.

Так что если Чануси и надеялась таким образом втереться ко мне в доверие, она просчиталась. Узнав о приезде Тэма, я настояла на том, что на следующий день буду сама встречать его на пристани. В самом деле, почему бы и нет? Мне надоело отсиживать задницу в храме. Сидя за секретером. (Между прочим, я прогоняла от себя даже Пэли, когда работала над книгой, так что, может быть, не сильно я и притворялась, имитируя буйный нрав.) Сидя на троне. Сидя за обеденным столом. И время от времени сидя на веранде, за игрой в карты с Пэли и папой, или уткнувшись носом в какой-нибудь роман, прежде чем отшвырнуть его и заняться своим собственным. Мне непременно нужно было выйти на воздух!

Посредине утренней аудиенции я внезапно поднялась и вышла, спустилась в свои покои и стала ходить по веранде взад-вперед. Вскоре на горизонте показалась двухмачтовая шхуна и стала круто заворачивать к берегу.

На таком расстоянии я не могла разобрать слова, написанные на ее борту, но зато рассмотрела флаг, что развевался на кормовом флагштоке: вышитая на нем эмблема то ли сильно выцвела, то ли попросту была задумана как контур мандолины. Я метнулась обратно в комнату и позвонила.

Донна распорядилась, чтобы меня доставили к причалу со всеми подобающими почестями, а именно пронесли на плечах через весь город в мягком кресле, прикрепленном ремнями к шестам. Мой паланкин так раскачивало и трясло всю дорогу, что через некоторое время мне, которая никогда не страдала морской болезнью, кроме одного раза — на борту «Серебристой Салли», мне стало страшно — но не от самой качки, — я испугалась, что меня затошнит и на пристани я появлюсь с зеленым лицом. Однако я стиснула зубы и даже сумела улыбнуться и помахать свободной рукой прохожим, которые останавливались, рукоплеща и посылая мне воздушные поцелуи, а потом пристраивались в хвост процессии. Другой рукой мне приходилось стискивать подлокотник кресла.

По крайней мере, даже так мы двигались довольно быстро. К тому времени как нам стало видно пристань, «Веселая мандолина» уже швартовалась. Я закричала: — Высадите меня! Отсюда я пойду пешком! И я пошла, сопровождаемая охраной, что отсекала от меня кильватер горожан. Когда Тэм с огромными мешками в руках появился на верхней площадке трапа, он простоял там больше минуты, загораживая собой проход. Я ждала внизу, Донна с компанией стояли рядом. Позади нас разрасталась толпа зевак. Видимо, Тэм еще не разглядел нас в толпе. Он видел только — отчетливо, как он рассказывал потом, когда мы вместе возвращались к храму, а к огорчению Донны, вместо меня в кресле ехали мешки Тэма, — он видел только трап, спущенный на берег. Тэм отдавал себе отчет, что, пока он на борту «Веселой мандолины», он еще может уплыть куда угодно — даже вернуться в Аладалию. Но как только он спустится по сходням, соединяющим воду и сушу, он станет пленником этого берега. Тэм был уверен, что оставил что-то в своей каюте; и он действительно что-то оставил. Однако это было нечто нематериальное. То, что он оставил, было возвращением домой. Вот почему он так долго колебался, прежде чем сойти на берег.