Валерий Алексеев - Проект "АЦ"

Соня посмотрела на меня и ничего не ответила. Я предпочел замять этот вопрос.

– В каком ты классе? – спросил я.

– В шестом.

Переросток, обрадовался я. Значит, все правильно.

– И этому здесь тоже учат? – я кивнул на ожог.

– Зачем? – Она пожала плечами. – Это я сама. У меня другая специализация.

"Вот черт, – подумал я, – у нее две специализации, а у меня ни одной. Выставят!" А вслух спросил:

– Какая?

Быстро и осторожно смазывая мне ожог. Соня усмехнулась.

– "Вот черт, – передразнила она, – у нее две, а у меня ни одной. Выставят!"

Я покраснел.

– Ну и что? Выставят так выставят, плакать не буду. Поеду в Сургут, это недалеко, и на работу устроюсь.

– Да не бойся, – снисходительно сказала Соня, – не выставят. Найдут и у тебя что-нибудь. Раз сюда привезли – значит, найдут.

– А что, у тебя здесь нашли?

– Ну как тебе сказать… – Соня кончила обрабатывать мой ожог, села на соседнее кресло. – Прослушивать немножко я и раньше умела. Мачехе своей желтую жизнь устроила. Она меня колдуньей считала, в церковь даже ходить начала. Чуть задумается – а я вслух. Она отцу и говорит: или я, или эта ведьма. Так я сюда и попала. Правда, дело не сразу пошло. Целый месяц на автогенке сидела…

– На автогенке?

– Ну да. На аутогенной тренировке, так это здесь называется. Сейчас я на эту автогенку и не хожу: Дроздов освободил. Дома сама занимаюсь.

В жизни я не слыхал ничего об этой самой автогенке.

Поэтому я посмотрел на Соню с уважением:

– Чего тебе заниматься, когда ты уже научилась?

– Какое научилась! – Соня засмеялась. – Тебя прослушивать – все равно что букварь читать по складам. А вот ты попробуй прослушай Дроздова.

– Не можешь?

– Глухая стена. Махонин Борька уверяет, что может, но, по-моему, врет.

– Погоди, а разве ты не можешь прослушать этого Махонина и доказать, что он врет?

Соня посмотрела на меня удивленно:

– Так он же блокируется.

– Как это – блокируется?

– Да очень просто. И ты научишься. Запускаешь шумы: "У попа была собака, он ее любил", а сам про другое думаешь.

– Ну хорошо, – расстроенно сказал я. – Ты, Борька, я – вот уже трое. А всего сколько?

– Не спеши. Всех увидишь.

– Да двенадцать – по комнатам.

– Может, и двенадцать.

Я задумался.

– А что, у вас здесь строго?

Соня нахмурилась:

– В каком смысле строго?

Я не упустил случая:

– Ты же мысли читать умеешь.

– Много чести, – насмешливо проговорила Соня. – Очень надо мне тебя все время прослушивать. Да ты и сам не понимаешь, о чем спрашиваешь.

Я обиделся:

– Понимаю, почему же? Я хочу спросить, какие тут порядки. На каникулы отпускают?

– Только приехал – и уже о каникулах думаешь.

– Ну, а письма можно?

– Конечно, можно.

Соня поднялась:

– Ну ладно, заболталась я с тобой. Ритка, пошли.

Я испуганно оглянулся – за спиной у меня никого не было.

– Пошли, я же тебя слышу, – сказала Соня, глядя в угол. Молчание.

– Ну, смотри, – сказала Соня и, быстро сняв со стены отрывной календарь, кинула его в угол. – Вот тебе, бессовестная!

– Сама бессовестная! – пискнули в углу, и дверь в коридор, приоткрывшись, с силой захлопнулась.

Я смутился:

– И давно она здесь сидит?

– Да со мной вместе пришла. Любопытная очень.

– А ты что, ее слышишь?

– Так она ж блокироваться не умеет. Кстати, ты ей понравился.

Я смутился еще больше.

– Ну, а вообще-то как?.. Хорошие ребята?

– Одареныши, – ответила Соня. – Ну ладно, я пошла. Перестало болеть?

– Перестало. Тебе бы медсестрой работать.

– Врешь, не перестало. Ну, пока.

– Подожди! – крикнул я ей вдогонку. – А зачем вообще все это нужно?

– Ну и каша у тебя в голове! Совершенно не умеешь думать, – сказала Соня, стоя уже в дверях. – Что нужно? Кому нужно?

– Дроздову.

– Так и говори. Не знаю я, зачем это ему нужно. Школа-то экспериментальная, единственная в Союзе.

– А может, и в мире, – сказал я.

– А может, и в мире, – согласилась Соня.

7

Оставшись один, я первым делом обошел все углы комнаты, шаря руками вслепую: мало ли чего можно здесь ожидать. Вроде бы никого не осталось.

Потом я подошел к письменному столу. На столе лежало расписание. Пятидневка. Суббота и воскресенье – свободные. Зато в остальные дни занятия утром и вечером. Утром пять уроков, вечером три. Половина предметов – по программе восьмого класса, но каждый день по два раза АТ. Я сообразил, что это аутогенная тренировка. Два раза в неделю спецкурс и три раза тесты. А когда же делать домашние задания? Или на дом здесь ничего не задают?

Я посмотрел в окно и ахнул. Высоко под куполом летали две маленькие фигурки: белобрысый мальчишка и рыжая девчонка с развевающимися волосами. Оба в темных тренировочных костюмах. Плавая в воздухе, они выделывали хитрые штуки: вертелись в сальто, ловили друг друга за руки, как в цирке. Но никаких тросов и перекладин не было видно. Просто они летали.

Я вздохнул, отошел от окна и лег на сырую постель.

Тут над ухом у меня раздался леденящий вой, и скрипучий голос произнес:

– Вы-ы-пустите!..

Я вскочил, волосы у меня встали дыбом. Но, подумав, успокоился.

– Кончайте баловаться! – сказал я сердито. – Дайте с дороги отдохнуть.

Взял с полки Конан-Дойля, попытался читать. Что-то мешало. Видимо, голод. И, переодевшись в сухое, я отправился в столовую.

Мне хотелось увидеть хоть одного нормального человека – официантку, повариху, подавальщицу. Просто перекинуться словом, расспросить кое о чем. Но в маленьком светлом зале столовой был один лишь никелированный прилавок с подогревом. На прилавке ничего не стояло.

Я оглянулся. В углу за столиком, искоса на меня поглядывая, сидели двое тот самый белобрысый и рыженькая, которые минут десять назад резвились над пальмами. Они спокойно ели что-то вкусное – как я понимаю, это был обед.

– Привет! – сказал я им как можно более спокойно. – Я на предмет покушать.

– Что, что? – Белобрысый приложил согнутую ладонь к уху и встал. Простите, не расслышал.

Я сразу понял, что с белобрысым мы не поладим.

– Да вот пообедать пришел, – пробормотал я.

– Ах, пообедать, – улыбаясь, сказал белобрысый. – Ну что ж, приятного аппетита.

Он протянул обе руки вперед – на них оказался поднос с тремя тарелками и стаканом. В тарелках что-то аппетитно дымилось, высокий стакан, запотевший от холода, был полон чем-то зеленым – наверное, фруктовый сок.