Борис РУДЕНКО - Журнал «Если» 2009 № 12

—   В отношении лаша маленького бизнеса быть не может. К тому же вы забываете, что это не просто штабель ужасно дорогих досок, которыми можно хладнокровно торговать. Спросите любого жителя Инто-ки, он скажет: это святыня, алтарь великой богини. Святынями, к вашему сведению, не торгуют.

— Алтарь ложной туземной религии! Если бы не лаш, он бы вообще не заслуживал упоминания и интересовал только музейщиков.

— Я вижу, полковник Кирх, вы верующий человек.

— Да, конечно.

— А я – нет. Поэтому все религии для меня равны, и я могу судить объективно. Так вот, в любой религии есть две крайности, противоположные, но равно отвратительные. Это фанатизм, и святотатство. Великая богиня Интока сумела свести противоположности воедино, за что ей честь и хвала. Фанатик здесь становится святотатцем, и наоборот. Вот сидит Сэмингс, соединивший в себе оба эти качества. Он фанатик денег, и лаш, как их высшее проявление, священен для него. Но в погоне за деньгами он попытался украсть алтарь, и значит, он святотатец. Кстати, его попытка удалась, алтарь принадлежит ему. Полковник, попробуйте вести переговоры о вашем бизнесе с законным хозяином – Корнуэлом Сэмингсом. Боюсь, что у вас ничего не выйдет. В лучшем случае, вы сумеете сменить его и занять почетную должность Грозного Стража. Ну как, рискнете?

— Вы произнесли замечательную проповедь, – сказал полковник. – Должно быть, алтарь действует и на вас. Тем больше причин поскорее разобрать его. Вспомните: вы сами прилетели сюда, чтобы украсть богиню.

— Именно за этим я и прилетел. И если бы это можно было сделать, не оскорбляя чувств прихожан, я бы спер ее с чистым сердцем. Но раз нельзя, то нельзя. Я не фанатик, но и богохульством заниматься не привык. Поэтому богиня вместе с алтарем отправится домой и будет принадлежать Сэмингсу, заняв свое законное место.

— Но…

— Хватит, хватит! А то я действительно впал в морализаторство, обычно мне не свойственное. Сейчас я облечу вашу станцию, – не беспокойтесь, я просто обещал своим друзьям эту экскурсию, а потом повезу богиню обратно. Всего доброго, полковник.

Я решительно вырубил связь и покинул гостеприимный терминал орбитальной станции. Затем, как и обещал, совершил вокруг станции круг почета, чтобы жрец мог прочитать все положенные молитвы. Надеюсь, они послужат к исправлению нравов гарнизона, особенно пагубной страсти к пьянству за чужой счет. А покуда гарнизон – пятьсот бравых вояк, замерших у лучевых орудий и торпедных аппаратов, экипажи двух патрульных крейсеров, всевозможные техники и механики, которых на подобных объектах всегда много больше, чем нужно для дела, – дрожмя дрожал и боялся чихнуть, чтобы не вызвать ответной реакции лаша. Полагаю, не слишком приятно сознавать, что летающая смерть кружит у самой твоей головы, высматривая, достаточно ли чисты твои помыслы и намерения.

Что касается меня, я был совершенно уверен в себе и даже выкроил минутку, чтобы сгонять в каюту и снять излишнее напряжение рюмочкой бальзама. Разумеется, бутылка оказалась пуста, а Патрик дрых на моей койке, с блаженной улыбкой прижимая к груди погашенный контракт. Черт бы побрал всех алкоголиков, бутылками жрущих мой бальзам! Да, мне его жалко, и сама великая богиня не осудит меня за это чувство.

Опустились мы на той же полянке, с которой взлетали. Вся толпа провожавших теперь встречала нас. Насколько я понял, никто и не думал волноваться, словно космические путешествия для великой богини – самое привычное дело. Но меня, разумеется, начали чествовать как национального героя. Приняли в почетные граждане или что-то вроде того, во всяком случае, натащили кучу всякого обзаведения, так что теперь я мог жениться на любой лысенькой красавице, поскольку все домашнее хозяйство у меня уже было. А без этого туземцу жениться нельзя. Все приданое режется из дерева, и занимаются этим, как нетрудно догадаться, исключительно мужчины. А то какое же будет хозяйство, если муж мутовки вырезать не в состоянии? А меня не только гражданином признали, но и присвоили звание младшего жреца и выдали соответствующий посох.

Патрик тоже пригрелся в лучах чужой славы, получив весь полагающийся набор корзин и деревянной посуды. Прежде свергнутый Грозный Страж никогда не выживал; новый Страж всегда убивал предшественника, и теперь совет жрецов не знал, как поступить с разжалованным. Подумали и нарекли его почетным охранником. Выдали ему церемониальную колотушку, ту самую, которой я хотел отоварить его по кумполу. Мне даже завидно стало, я бы оттакой дубинки не отказался…

А под конец, в завершение, так сказать, торжественной части, нам с Патриком, как полноценным гражданам племени, были вручены пластинки лаша: Патрику – две, а мне, как жрецу, – четыре. Впервые я держал в руках этот самый лаш. Дощечки как дощечки. Гладенькие, светло-желтые. Пахнут приятно, вроде можжевеловой древесины. А так – ничего особенного. И не подумаешь, что это идеальнейший преобразователь психической и всякой иной энергии.

Вечером, когда нас наконец оставили в покое, Патрик сказал:

— Ведь мы с тобой теперь несусветные богачи.

— Ты собираешься свои лашки продавать?

— Не решил еше. Не то чтобы я очень ценил здешнее гражданство, но и расставаться с лашками мне жаль. Вроде бы столько я из-за этого лаша беды принял, а эти две досочки легли на душу – и все тут.

— Не о том думаешь. Чтобы лашки продать или еще как-то ими распорядиться, надо сначала добраться до цивилизованных мест. А это вопрос проблематичный. После той встряски, что мы устроили полковнику Кирху и всему орбитальному комплексу, нас так просто отсюда не выпустят. Даже если мы вернем дощечки' жрецам и взлетим чистыми, аки херувимы, нас торпедируют в первую же минуту, просто в память о том, как они тряслись, пока я облетал их поганую станцию. А взлетать с лашем – еще хуже. Шесть лашек от крейсера не защитят, а алтарь будет слишком далеко. К тому же полковник нас не выпустит еше и потому, что я разузнал его главный секрет. Как по-твоему, чем компания рассчитывается с жителями Ин-токи за лаш?

— Откуда мне знать? – Патрик пожал плечами.

— А я знаю. Ничем не расплачивается. Так что вся эта псевдогосударственная организация – пузырь на пустом месте.

— То есть они его все-таки отнимают?

— Нет. Когда-то попытались во время войны за лаш, получили по мозгам и теперь умные. А лаш им просто дарят, примерно как нам. Лаш, особенно в больших количествах, штука опасная, ты это на себе испытал. Обращаться с ним непросто, в том числе, как сказал жрец, с лашем надо уметь расставаться. Иначе даже великая богиня не спасет от порчи нравов. Лаш – лекарство, но и яд, к нему умеючи подходить надо. А теперь представь, что мы все это растрезвоним по Галактике. Искатели удачи из всей философии поймут одно: лаш дают на халяву! После этого первая война за лаш детской игрушкой покажется. Так что никто нас отсюда живыми не выпустит, и основания к тому самые веские.