Олеся Чертова - Млечный Путь №2 (5) 2013

Уоллес предложил жене развестись. Она отказалась. В ее глазах читалась такая решимость, что Уоллес сразу отступился и больше с таким предложением не подступал. Конечно, ей не нравилась их жизнь, но при одной только мысли, что ей предстоит рассказывать подругам о разводе, ее охватывал ужас. О том, что ждет ее после развода, ей и думать не хотелось.

А поросенок тем временем рос, и его улыбка становилась все шире и шире. Он быстро развивался и требовал все больше размоченного хлеба и внимания.

Ни у одной хавроньи в мире не было такого заботливого хозяина, как у свиньи Уоллеса. Он продолжал ухаживать за ней и проводил в свинарнике куда больше времени, чем с собственной супругой.

Давно замечено, что общение с животными смягчает характер человека, он становится терпимее к своим ближним.  Что-то в этом духе произошло и с Уоллесом. Даже его жена отметила некоторые перемены в лучшую сторону. Это дало ей, увы, несбыточную надежду.

Приближалось Рождество. Как-то в лавке продавец взял Уоллеса за рукав и доверительным шепотом сказал:

– Почему вы не берете гуся? Через три дня он подорожает.

Уоллес объяснил лавочнику, что собирается на Рождество навестить свою маму, а она уже обзавелась гусем. В глубине души он поблагодарил лавочника за этот вопрос.

Накануне праздника Уоллес наточил самый длинный нож, надел прорезиненный фартук и позвал жену.

– Пойдем, поможешь мне.

Жена, изнывающая от безделья, последовала за ним. Они вошли в загон для свиньи. Ничего не подозревающая свинка оптимистично помахивала хвостиком и хрюкала, пока не получила здоровенный ломоть хлеба. Она все еще находилась в неведении насчет своей судьбы.

– Держи ее за голову и отведи в сторону уши, – распорядился Уоллес. – Вот так. Шею оставь открытой.

Жена послушно выполнила его команды. Она тоже была в неведении насчет своей судьбы.

Точным движением руки Уоллес всадил нож в шею. Свинья истерично завизжала. На ее пятачок хлынуло что-то теплое, вязкое и необычайно вкусное. Уоллес, он знал все о судьбе свиньи и о судьбе жены.

Он спрятал нож в пластиковый пакет, пожелав своей любимице приятного аппетита. Как и планировал, он отправился на Рождество к своей престарелой матери, мирно доживавшей свой век в Эдвардсе. По пути туда он утопил нож в придорожной канаве.

Вернувшись через пять дней он застал в свинарнике жуткую картину: обглоданные кости, клочки одежды вперемешку с кусками мяса, свинья с выпученными от обжорства глазами и жуткая вонь.

Он позвонил в полицию.

Через месяц, приняв все полагающиеся ему соболезнования, он вызвал ветеринара, и тот усыпил свинью. А спустя еще какое-то время Уоллес переехал к матери, оставив свою ферму в полном запустении.

Лукас Т. Фоули

Шейдисайд

Перевод с английского: Татьяна Адаменко

«Дорогой мистер Бертрам! Ваше терпение, доброта и мудрость были мне неоценимой поддержкой долгие годы. Простите, что никогда прежде я не рассказывала Вам о Шейдисайде: поверьте, я пыталась, я чувствовала, что своим молчанием предаю нашу дружбу, но каждый раз слова замирали у меня на языке. Теперь я знаю, что, когда Вы вернетесь, Вы уже не застанете меня в живых… а Молли отдаст это письмо миссис Бертрам.

Прежде всего, мистер Бертрам, – раз уж я решилась исповедаться хотя бы на бумаге – начну с самой несущественной тайны своего прошлого. Я  родилась в семье обычного парикмахера, в моих жилах нет  ни капли благородной крови. Единственным, кто знал до этого правду, был мой муж, да упокоит Господь его нежную и любящую душу.

Свое воспитание и образование я начала  в Шейдисайде, и я благодарна; хотя может ли один и тот же дом быть проклятым и благословенным одновременно?  И пусть я, вспоминая собственную историю, могу сказать, что мне посчастливилось; а кое-кто сказал бы, что разговор о страданиях в моем случае отдает кокетством, – но я убедилась, что даже время не в состоянии зарубцевать душевные раны полностью. Пятьдесят лет спустя я вижу  Шейдисайд-холл глазами своей памяти так же ясно, как видела его в первый раз, пятнадцатилетней несмышленой горничной.

Но лучше я вернусь к самому началу моей истории, к тем причинам, что привели меня на ярмарку прислуги. Они просты. Мой отец скончался от гнилой горячки, когда мне было четырнадцать лет. Моя нежная хрупкая матушка умерла, не прожив и года после смерти мужа. Попытки заработать на жизнь шитьем подорвали ее здоровье, но истинной причиной, я уверена, была тоска по моему отцу.

После похорон у меня осталось всего три шиллинга шесть пенсов, и работа горничной была  моей единственной надеждой прокормить себя честным трудом.

Так как я нигде не служила прежде и у меня не было рекомендаций, я отправилась на ярмарку, полагаясь на удачу.

Стоя на помосте с метлой в руках и ловя неприязненные взгляды своих соседок, я осторожно рассматривала людей, которые в тот день пришли на ярмарку.

Помните, дорогой мистер Бертрам, как вы  очень деликатно спросили меня, не сохранилось ли моего портрета в молодости? И, глядя на мое морщинистое лицо, вы словно пытались разглядеть кого-то еще? Да, в молодости я была красива, признаюсь в этом без тщеславия и с грустью, как любая старуха. И быть красивой для меня тогда значило  нести на голове чашку с кипятком. Поэтому за возможными нанимателями я следила со страхом и волнением. Больше всего мне приглянулся старичок с рассеянным и добрым выражением лица; но он, лишь на секунду задержавшись рядом со мной,  нанял мальчика в помощь конюху и ушел, а я осталась ждать своего жребия.

Время шло, и мне казалось, что я стою на этом помосте вечно, и держать голову высоко становилось все трудней. Неужели, – думала я, – утром мне придется идти сюда снова? А если и завтра мне не повезет? Мои скудные средства грозили совершенно истощиться уже через неделю. Теперь я уже не выбирала, к кому из столпившихся у помоста людей я охотней всего пошла бы в услужение – я вспыхивала надеждой каждый раз, когда кто-то останавливал на мне взгляд. И все же, когда на помост взошел мистер Уолтер Фаркер, я невольно сделала шаг назад, настолько отталкивающей была его внешность.

Короткий нос был неоднократно сломан и расползся почти на пол-лица; блеклые глазки прятались под постоянно нахмуренными бровями, а пухлые обвисшие щеки странно контрастировали с массивным  подбородком.

Он отрывисто, сквозь зубы спросил мою соседку, сколько ей лет, давно ли она работает горничной, и согласна ли уехать за пятьдесят миль от Лондона, в N. Плату он назначил весьма щедрую – двадцать пять фунтов в год, и девушка охотно согласилась. Затем он подошел ко мне, и, потратив на осмотр чуть больше времени, задал те же вопросы.