Николай Эдельман - Когда рухнет плотина

- Черт с ним! - откликнулись у баррикады. - Некогда его ловить, работать надо!

- Я вам дело говорю! - крикнул я, прежде чем нырнуть в тень проулка. Выбрали бы улицу поуже, если охота баррикаду строить!

После этого я некоторое время пробирался дворами, мимо мертвых рядов гаражей, но пройдя несколько кварталов, вернулся на проспект, где тот заканчивался, переходя в улицу Сафьянова. Здесь, по мере приближения к центру, безлюдье кончалось. Люди сначала попадались поодиночке, группками, но очень скоро я оказался в толпе, суетившейся наподобие разворошенного муравейника, когда из общих усилий, нередко противоположных друг другу, складывается небольшой, но все-таки заметный результат. Многочисленные костры, лужи горящего бензина, пламя, выбивающееся кое-где из окон домов или гуляющее по крышам, давали достаточно света, а сотни возбужденных голосов сливались в один гул. Многие, как и я, пробирались вперед, туда, где толпа уплотнялась. Людским течением меня вынесло к грузовику, превращенному в трибуну - вроде тех, что я видел утром у церкви. В его кузове около микрофонов стояло несколько человек, но они не митинговали только тихо переговаривались. В одном из них я заметил что-то знакомое и, протолкавшись поближе, но не в самый первый ряд, присмотрелся к нему. Да, это был Алексей Алексеевич Долинов, как его аттестовал вчера дельфиновский пижон-бодигард. Он, поблескивая стеклами очков, видимо, отдавал приказания: один из его подручных - типичный "бык" по внешности - спрыгнув из кузова, куда-то заторопился в сопровождении нескольких громил такого же вида, другой, в пятнистом камуфляже, отойдя чуть в сторону переговаривался с кем-то по рации.

- Да! На проспекте? У Ильича? Да, передам! Сюда движутся? - услышал я его реплики.

- Что там, Черепашкин? - нетерпеливо окликнул его Долинов.

Черепашкин приблизился к Долинову, начал что-то ему торопливо докладывать. Долинов выслушал, нахмурился, проговорил пару слов подчиненным; его взгляд упал на толкавшихся внизу людей, и я поспешно нагнул голову, хотя едва ли бы он выделил меня в полумраке, среди множества других лиц. В динамике затрещало, раздалось негромкое "раз-раз", и тут же он взревел голосом Долинова.

- Друзья! Соратники! - кричал в микрофон Долинов. - Сюда от площади Ленина движутся танки! Не дадим стереть в прах завоевания восставшего народа! Не позволим загнать себя в пучину нищеты и бесправия! Встанем грудью на защиту нашей свободы! Все на баррикады!

Он ещё надрывал голос, а воющая толпа уже несла меня прочь. Она была такой плотной, что временами меня поднимало в воздух, и я не чувствовал под ногами земли. Людской поток с двух сторон обтекал лежавший на боку автобус, и только оказавшись позади него, как за волноломом, я смог остановиться и перевести дух.

Примерно через квартал толпа разбивалась об очередную баррикаду бесформенное нагромождение перевернутых машин, мебели, вывороченных светофоров и кирпичей. Многие обходили её и накапливались спереди, но все равно оставались поблизости и кишели рядом, увеличивая своей плотностью преграду. Я, стараясь выйти на более-менее открытое пространство, чтобы видеть всю панораму, тоже оказался перед баррикадой, у кромки тротуара - и тут один из людей, опасно балансировавших наверху баррикады, взмахнул рукой, что-то прокричал, и толпа вспухла, вскипела волнами, расходившимися от этого центра возмущения, ощетинилась ломами, пиками из лыжных палок, стволами ружей, и её многоголосый вой в первые секунды даже заглушил гул показавшихся в конце проспекта бэтээров. Первый из них подлетел к баррикаде, выхватил прожекторами мешанину белых лиц с прищуренными от невыносимой яркости глазами и завяз в толпе, как в песке. Люди мгновенно облепили машину, полезли на нее, загрохотали по броне. В общем гуле был различим только визгливый беспорядочный мат. Потом броневик заревел, подался назад, его огромные колеса повернулись на пол-оборота, те, что напирали на него сзади, отшатнулись, сбивая соседей с ног, оборвавшийся вопль, хруст... Из толпы выбрались двое человек с белыми лицами, все мокрые от ужаса, с прилипшими ко лбу волосами, волоча третьего, не державшегося на ногах; за ним по грязи тянулись две жирные кровавые полосы, будто его ноги разматывались, как рулоны бумаги. Лязгнуло железо, и, сухо протрещав, черное небо над бронетранспортером прочертила трассирующая очередь. Худой парень повалился в толпу, вылетел с другой стороны и покатился по земле, прижимая к груди руку и непрерывно вопя:

- Блядь! Блядь! Блядь! Блядь!

- Врача! Врача сюда! - надрывались в толпе сквозь пронзительные крики боли: "Ой-ой-ой-ой-ой!"

- Что вы делаете! - закричал сквозь мат и вопли другой истеричный голос. - Разойдитесь! Дайте им уехать!

- Молчи, сука, пидарас! - раздалось в ответ. - Вали отсюда! Наших убивают! Поджигай его!

И тут же, в одно мгновение, толпу словно смело внезапно налетевшим вихрем. Я не успел ничего сообразить, как ноги сами собой подогнулись, бросив тело ничком на землю. Те, кого не сразила первая очередь, повалились, как и я, силясь слиться с перемешанной снежной гязью, либо прятались за броневиком. Пули щелкали по металлу, взрывали грязь, откалывали куски бордюрного камня, но пока что пролетали мимо меня. Я осмелился приподнять голову - огонь вели два других броневика, остановившиеся чуть поодаль, поливая непрерывной очередью баррикаду и пространство вокруг первого бэтээра. Я очень медленно, каждое мгновение одергивая себя, чтобы не суетиться, пополз к фундаменту ближайшего дома. Локтем уткнулся во что-то мягкое и оглянулся. Это был тот парень, которого ранили первым. Сейчас он лежал неподвижно и только хрипло дышал, а на его губах пузырилась кровавая пена.

Какой бы долгой ни казалась стрельба, продолжалась она, вероятно, не более полуминуты. Потом пулеметы умолкли, и между бэтээрами вперед кинулись солдаты в касках и бронежилетах. Я метнулся ко входу в здание - это было разгромленное отделение сбербанка - и оказался в кассовом зале, хранившем следы недавнего евроремонта. В центре выложенного плиткой зала было окруженное скамеечками углубление фонтана, и вода на дне бассейна ещё не успела высохнуть. Дальнейшее действие я наблюдал, лежа среди осколков за разбитым стеклом. Когда солдаты оказались перед баррикадой, она снова ожила, выставила перед собой стальные копья, и нападавших осыпал град кирпичей и бутылок. Вслед за этим залпом вооруженные чем попало люди бросились навстречу солдатам, смяли их, и перед баррикадой закипела всеобщая свалка. Один из бронетранспортеров дал очередь поверх голов, и толпа снова ненадолго откатилась, но уже через секунду пришла в себя и с новой силой навалилась на солдат. Однако, к тем пришло подкрепление. БТР-ы подошли вплотную, а вслед за ними, лязгая гусеницами, подкатили танки. На броне одного из них стоял офицер и что-то орал в мегафон, но в общем реве его слов разобрать было невозможно. Вдруг в одном из окон на противоположной стороне проспекта сверкнула вспышка, и офицер кубарем скатился с танка. Танк медленно и тупо повернул башню, совершенно механически, словно им управляла безликая сила рока, так же медленно поднял ствол, оглушительно грохнул, окутался дымом, и кусок стены вокруг окна начал неправдоподобно медленно, но потом все быстрее и быстрее обваливаться, обнажая перекрытия, рухнул на мостовую кучей каменной крошки - до меня по земле докатился отзвук удара - и затянул фасад дома пылью. К офицеру, пригибаясь, подбежали санитары, уложили на носилки, утащили за танк. Несколько бойцов в спецназовских беретах кинулись к домам, и я понял, что пора уходить, чтобы не попасть в облаву. Кое-как в темноте я нашел дорогу к черному ходу, выбрался во двор и поспешил выйти на параллельную улицу.