Владимир Савченко - За перевалом

Заспиртован в банке трехглазый зверек, похожий на тушканчика, но с фиолетовой кожей, – представитель подземной фауны Марса. В соседнем зале пробирка на стенде, в ней темная маслянистая жидкость, подписано: «Нефть».

Рядом кусок антрацита, подпись: «Уголь». Берн поискал глазами дополнительные надписи: откуда нефть и уголь, почему их выставили в музее, с иных планет, что ли? Ничего не нашел.

Так он пришел в сумеречный зал со сферическим потолком. Здесь не было экспонатов. Середину зала занимал восьмиметровый матовый шар, поставленный на манер глобуса – с наклоненной осью. Вокруг аудиторным амфитеатром шли сидения. На них вольно расположилась небольшая группа детей в возрасте семи-восьми лет. В центре подвижная кафедра, похожая на кинооператорскую люльку, возносила на уровень шара плотненького узбека с круглым лицом, иронически сощуренными глазами в цветастой тюбетейке. В руках он держал клавишный пультик и указку. Берн тихо присел внизу.

– Итак, – начал лектор, – вы отправились в путешествие по Земле, в первый осмотр своего большого дома. Вы многое увидите, многому научитесь. Очень многое надо знать и уметь, чтобы стать хозяевами в своем доме… Меня зовут Тер, сегодня я дежурный по музею. Я постараюсь помочь вам преодолеть ту тянущуюся от пещерских времен мелкость представлений, по которой получается, что моя местность – это где я обитаю, от дерева до ручья или от горизонта до горизонта, а остальные места «не мои» и поэтому хуже, неинтереснее; что мои близкие – это люди, с которыми я связан родством и бытом, а остальные люди все – неблизкие, их жизнь незначительна и неинтересна; и, наконец, что мое время – это время, в которое неповторимый «я» живу – а иные времена несущественны, неважно, что там было и будет.

Такие полуживотные представления всегда крепко подводили людей. По простой причине: они неверны. Наш дом – это весь мир; и не только Земля, но и Солнечная, Галактика… Даже из Метагалактики тянется к нам связь причин, но это вам еще не по зубам, рано. Наше время – это все время, какое помним и можем представить, не только прошлое, но и будущее. И наши близкие – все люди на Земле и в Солнечной. А если встретятся иные разумные существа во Вселенной, так и они тоже.

Разумные существа – а что это, собственно, такое? Мы считаем разумными себя – лично себя побольше, других поменьше. Но всегда ли мы разумны? Как это определить? Я скажу вам критерий, и будет хорошо, если вы усвоите его надолго.

Конечных результатов деятельности два: знания и рассеянное тепло. Только эти два, все прочее: производство вещей и пищи, сооружения, транспортировки, даже космические полеты – лишь промежуточные звенья. («Глубоко берет, – покрутил головой Берн. – Для детишек ли это?») Рассеивание энергии уменьшает выразительность нашего мира – накопление знаний ее увеличивает. Эти две штуки – энтропия и информация – настолько похожи, что в строгих науках они и описываются одинаковыми формулами, только с разными знаками; то есть они стороны чего-то одного, что мы еще не умеем назвать. Так вот: по-настоящему разумна та деятельность, когда вы больше добыли знаний, чем рассеяли энергии. А ежели наоборот, то даже если на промежуточных этапах ее появляются такие интересные вещи, как штаны или звездолеты, – в целом, по-крупному, она разумной не является. Это равно справедливо и для отдельных людей, и для человечества в целом: именно такой баланс наших дел ИРЦ и оценивает в биджах.

Это присказка. Перейдем к делу: к рассказу о Земле, какой она была и какой стала…

Лектор щелкнул тумблером. В зале стало темно. Шар осветился изнутри: это была медленно вращающаяся Земля XX века. Берн увидел похожий на лошадиную голову Африканский материк, Австралию – голову разъяренной кошки; вверху проплыли сложные контуры Евразии, показалась слева Южная Америка – кобура без пистолета. Все как на глобусе – только это был не глобус: нет сетки меридианов, привычной раскраски от густо-синего (глубины морей) через голубое и зеленое до коричневого (вершины гор). Краски были, но не те: темно-зеленые массивы приэкваториальных лесов, серые и желтые пятна пустынь, пестрая расцветка степей, полей, нив, серо-голубой блеск водных просторов; белые вкрапления ледников на высоких хребтах смешивались с массивами туч, не разобрать где что. Только приполярные снежно-ледяные шапки слегка напоминали глобусные. Края шара туманила сизая дымка атмосферы.

Но, главное, шар жил! Красочные пятна на нем двигались, менялись: в доли секунды закручивались над материками циклонные вихри, передвигались, исчезали; в секунды от сизо-белого Заполярья расползался на север Европы, Канады, Сибири белый покров и в секунды съеживался. Распространяясь, он гнал к югу тысячекилометровую серую полосу, а впереди нее – такой же ширины желто-красно-лиловую кайму осени. Когда зимний покров сжимался, то за ним, опять за серой полосой, волной накатывалась светлая, сразу темнеющая зелень – весна.

В противофазе с севером плясало, то расширяясь, то съеживаясь, снежно-ледяное кольцо вокруг Антарктиды. Но там, в океанских просторах, картина выглядела проще.

– А какая это планета?.. Ты не то включил, Тер, ты же хотел о Земле! – послышались с амфитеатра озадаченные детские голоса.

– А это и есть Земля, – сказал узбек.

Его ответ покрыл недоверчивый гул. Малыши хорошо знали, какая она, их Земля: они немало поиграли с мячами-глобусами, запускали в небо шары глобусной раскраски; немало поглядели и ежедневных сообщений, которые ИРЦ начинал с образного адреса, показывая ту сторону планеты и ту местность на ней, где произошло событие. Такие же образные адреса сферодатчики показывали, соединяя малышей для переговора с родителями и близкими.

– Да, это наша Земля, – подтвердил Тер. – Такой она была последние миллионы лет, до начала Солнечной эры. Пляшущие белые нашлепки около полюсов – это зимы, времена холода, снега, льда. Вот что они такое… – Он щелкнул другой клавишей на своем пультике, и на всю Евразию развернулись пейзажи зимнего леса, потом картины пурги, лыжные гонки, мальчишки, сражающиеся в снежки и лепящие бабу. Малыши оживленно загомонили. – Да, теперь их нет и не скоро будут. Слишком много рассеяли тепла.

Вы знаете, что первые спутники были запущены в конце Земной эры. Был даже спор, что от них, а не от полета человека в космос надо отсчитывать нашу эру. Запускали их часто, фотографировали с них планету. Первые снимки были не ахти какие, получался преимущественно облачный слой… видите? Но постепенно наловчились. Среди обилия снимков отбирали удачные, выразительные. Так и получился этот фильм о Земле.

Каждый кадр – сутки планеты.