Брайан Олдис - Босиком в голове

— Вновь та же птица! Кино, говорите? И вы меня хотите отсюда к шефу?

Ногтями поскорей пригладить темных буйство волос.

— Фиат мой будет рад вам.

Византийский поклон.

Замерла пораженно.

— Вы за рулем? Я было решила, что и вы там у себя человек не последний. Выходит, я ошиблась?

Но нет. Студийная машина с водителем, все как положено, и тут же к ископаемому центру, рискуя жизнью.

Городские укрепления «банши» бойницы, за ними ухмыляющиеся трилобиты — память предков. Прямиком в логово ассасина, ему в лапы пока же затейливые тропки, посыпанные серым песком, когда-то по ним ходил сам Леопольд Второй. Набок головку свою и неярко дали океана серая темная щебенка насыпь унылой косой к горизонту и пенящиеся волны… Закрыть глаза и слушать шум волн вум шолн мешает шум мотора.

На восемь распадаясь звучаний. Тихое, лихое, унылое, постылое, милое, гневное, новое и непреходящее — таясь одно в другом к аурикулярным ее нервам. Скользят, скользят, грозя собой увлечь, заклокотало где-то зловеще, словно глотка зверя, и, в волосатую вцепившись де Грана руку, Анджелин вскричала:

— Они не оставят меня в покое — в здравом уме осталась лишь я, но они не оставят!

Он влажную руку свою обвил вокруг нее и тихо проблеял:

— Детка, астрал остается астралом, да только иной он теперь.

Огромные свои сложив крыла, тихонько взвыла и оказалась в страхосфере.

Черен поднялся Боурис, искрами сыпал, в маске лицо, в гиацинтах, росших в бассейне, лыс, словно жук, обликом евнух, придатки, однако, на месте. В зале соседней роскошный стол. Накрыт для нее.

— Позвольте мне вас почувствовать прежде.

— Мне не до чувств.

Анджелин даже здесь оставалась собою. Он предложил ей поплавать, когда же она отказалась, выбрался неторопливо из зелени вод и, тело свое обмотав полотенцем, направился к ней.

— Ну что ж, — тогда после обеда.

— Спасибо, я плавать вообще не умею.

— Ты брассом поплывешь, едва увидишь наших кукол. Гелиогабал, он за собою вел ее шутя, туда, где сто, она же смело серьезным тоном:

— Мне необходимо серьезно поговорить с вами о положении дел в нашем мире.

Вокруг непомерной залы он вел ее, стены в гиацинтах, то и дело останавливается возле щебечущих стаек — гости. Спертое дыхание покрытых пылью коралловых деревьев, хрупкие кристаллогмиты, мифология простейших — всюду одно и то же, мир древний и никогда реально не существовавший. Королларий о кораллах и кристаллах.

Фигмей — один из многих — с речью, что началась прославлением Боуриса, но тут же, воспарив, он речь повел о сталелитейной промышленности некоего неназванного государства, далее речь шла о Ван Гоге, женщине по имени Мария Брашендорф или Братцендорф, что после девятидневного заключения родила, но на весах безумия сие не отразилось, ибо обитатели атлантического побережья никогда не играли существенной роли в судьбах континента. Речь благополучно проистекла, и все воссели рядом с Анджелин, хозяин дома, его рука на левой груди ее под платьем многомерным.

Банкет начался. Появилось первое блюдо — горячая вода с плавающими в ней листиками непонятного растения (все прочие блюда, подававшиеся на этом банкете, также отличались необыкновенной текучестью, что было в те времена явлением обычным). У Джи молчали все, здесь говорили все. Все было живо, все кружило.

— И ведомый нам мир, — она ввернула, — себя уже утратил, еще пара месяцев, и он провалится в тартарары. Кто может, должен сохранять до лучших времен то, что он смог донесть до этих, иначе психоделические воды затопят все и вся, вы в вашем фильме должны другим сказать об этом, когда минует это время, мы вновь отстроим прежний мир.

— Нет, нет, нет! Я вижу все иначе. Пункт Игрек — точка поворота, от которой мы и будем совершать дальнейшее наше движение, никаких запретов, никаких комплексов, никакой техники и политики. Все это там — за поворотом. Твой муж — спаситель, ведущий нас прочь от всех этих дурацких стереотипов. Мы должны забыть все, иначе мы не сделаем и шага — верно? Так я себе это представляю.

— Звучит, конечно же, красиво, но только ерунда все это, чушь. Как выжить в мире, где не сеют и не пашут, но все хотят спокойной сытой жизни, будут миром править чума и голод, не разум — чума и голод.

— Ох, милая, кому ты это говоришь — я только рад буду, когда весь этот техносброд отбросит копыта, вся эта гнилая борзоазия, весь этот Запад, их будут хоронить в общих могилах — то-то бульдозерам работы будет от Манчестера до Мекленбурга, то-то радости.

— Вы меня поражаете, Боурис. Кто же тогда будет смотреть ваш эбос?

Кактус рождественский нарезан тонкими ломтиками — тошнотворно суккулентное блюдо.

— Я сам их буду созерцать. Для эго эго плод приносит свой — не так ли? Лишь для самого себя, для радости моей, для ублажения! После шестидесятых все «Я» мои ни на мгновение не прекращали источать декомпозит распада. Мир выгнил изнутри — ты понимаешь?

Глоток кислого gueuze-lambic.[20]

— Последняя фаза его разложения, при которой мы присутствуем, омерзительна.

— Многие из прежних зол действительно исчезли, но худшее живет и поныне.

Не ест, не пьет. Глаза вниз.

— Мы стали самими собой — это главное! Именно об этом говорит твой муж-мессия. Аутентичность — есть такое слово — тебе этого не понять.

Из-под полуприкрытых век гостевое шумливое пространство, ерзающие гости-автоматы, она своей сетчаткой их накрыла.

— Это они-то аутентичны?

С презрением.

Зубами заскрипел и зад свой к ней приблизил грузный.

— Ты зря считаешь себя иной, не тебе судить о них, ты такая же дура набитая, милая.

Слова сии прозвучали для нее откровением, онемев, пришли в движение травы. Колин говорил об автосне автопилотах души враги в одном дневном переходе из себя мартовские марши. Его больной кошмар куда здоровее сальной логики этого борова.

— Для чего вы меня сюда пригласили?

Сладковатый воннегут — царство клубней.

— Только не подумай, что ты привлекла меня своей грудью — у меня груди побольше твоих будут! Я хочу поговорить с тобой о твоем супруге. Насколько мне известно, у вас не все так гладко, как кажется вначале. Так по крайней мере мне доложили, вот я и решил тебя послушать.

— А если я не стану говорить об этом с вами?

Поднялись гости-автоматы и тут же исчезли в устьицах узорчатых стен, проемах, устроенных специально для подобных приемов, кругом гиацинты.

— В запасе у меня есть мультиспособ — ты будешь говорить, родная, сомнений в этом быть не может.