Майкл Мэнсон - Конан и грот Дайомы

Большая сучковатая дубина свистнула над самой землей, ударив Зийну под колени. Она упала, скорчившись от боли, и Конан успел разглядеть, как сражавшийся с ней воин отбросил секиру, сорвал с плеча плащ из волчьего меха и набросил его на девушку. Она билась под серой шкурой, словно пойманная в сеть рыба. Пикт с торжествующим воплем упал на нее.

Скрипнув зубами, киммериец ринулся вперед. Жестоким ударом в пах он опрокинул одного воина, рассек бедро другому, пронзил плечо третьему. Ошеломленные враги отступили, и Конан вырвался из своей каменной норы, будто карающий Ариман: глаза его сверкали, пот и кровь струились по мощной груди, меч и кинжал рубили плоть, дробили кости и черепа. Он был в ярости, и ярость эта, уже не холодная, а огненно-палящая, на миг устрашила даже пиктов.

Но только на миг. Коренастые черноволосые воины окружили киммерийца, набросились на него, как стая псов на дикого матерого кабана, дружно ударили копьями и топорами. Конан ощутил каменное острие под лопаткой острый сук дубины, распоровший бедро; он рванулся избежав оглушающего удара в висок. Он был сейчас почти мертвецом - если не трупом, так пленником, повисшим в священной роще рядом с Зийной.

Этих ублюдков, этих вонючих лесных крыс было слишком много! Он уложил десятерых, но оставалось вдвое больше! Он чувствовал веревку, скользнувшую по шее, и другую, которой пытались охватить его колени; видел, как пикты разворачивают сеть, плетенную из кожаных ремней, слышал придушенные крики Зийны.

Он рассек веревки, поднял меч и приготовился к встрече с Кромом. Живьем его не возьмут!

Где-то за спиной загрохотали копыта, потом дико взвизгнул жеребец, волчьими голосами взвыли пикты; Конан, ткнув ближайшего мечом, перескочил через мертвое тело, вырвавшись из кольца. Никто не пробовал ударить его или набросить сеть - в двадцати шагах в окровавленном вереске шевелилась огромная груда рук и ног, темноволосых голов и серых шкур, дубин и топоров. От этой живой дергающейся кучи доносились стоны и рычанье, а с десяток пиктов, только что пытавшихся пленить Конана, кружили рядом с ней словно давешние вороны, сжимая в руках молоты и копья.

Внезапно куча раздалась, распалась. Гигантская серая фигура с подъятым топором возникла над иссеченными телами, ноги в тяжелых сапогах расшвыривали их, точно расколотые поленья. Пикты ринулись к великану, ударили враз, уперлись остриями копий в живот и грудь, в спину и плечи. Топор серокожего опустился - вместе с кулаком - и два воина покатились в вереск с пробитыми черепами. Затем исполин шевельнулся; треснули древки, бессильно расщепились кремневые острия, рукояти дубин дрогнули в ослабевших пальцах.

Стальное лезвие секиры опять взлетело вверх, ударило, поднялось, опустилось... Серокожий исполин расправлялся с пиктами, будто со стаей крыс, и в этом было нечто унизительное. Нечеловек убивал людей - убивал походя, без усилий, столь же легко, как каменные воины короля Калениуса расправлялись некогда с восставшими зингарцами.

Конан глядел, будто зачарованный, забыв о своих ранах и даже о Зийне, стонавшей и трепыхавшейся под плотным меховым плащом. Люди вступили в схватку с ожившим камнем; они пытались поразить его жалким своим оружием, опутать веревками, свалить на землю. Безуспешно! Топор и гранитный кулак сокрушали кости с тем же равнодушием, с каким дождь поливает землю, ручей струит свои воды, с каким растет трава и проплывают в небесах темные тучи. Тут, на вересковой поляне, замкнутой в кольцо елей, бился не человек, сражалась стихия - необоримая и мощная, как удар молнии Митры.

Но правду говорили, что пикты не отступают; они боялись лишь колдовства, а этот исполин с секирой выглядел настоящим человеком и дрался, как обычный воин, будто бы без всякой магии. В честном сражении пикты не ведали страха; Конан и прежде знал об этом, а потому мог предугадать, чем кончится битва. Черноволосые смуглые воины прыгали на великана, точно волки на серый утес, - прыгали и падали наземь: одни - рассеченные до пояса, другие - с разбитыми черепами, третьи - с кровавыми обрубками на месте шеи. Смерть их выглядела ужасно, но была зато милосердной и скорой; так гибнет человек под тяжкой каменной плитой, рухнувшей на голову. Впрочем, Конана это не радовало; Идрайн, серокожая нечисть, доделывал его работу, и гордость киммерийца страдала.

А пикты сражались. Пикты падали. Пикты умирали. Их осталось пятеро, потом - четверо, трое, двое... наконец, последний, истекающий кровью... Потом - никого. Одни пали в честном бою от руки человека, других сокрушила равнодушная сила голема.

Никого! Только трупы в ало-сизом вереске, только вороны в вышине да конь в хлопьях пены, только женщина под волчьим плащом да двое мужчин, пристально глядящих друг на друга...

- Кажется, я поспел вовремя, господин, - сказал Идрайн.

- Но не жди от меня благодарности, нелюдь, - ответил Конан и сплюнул в окровавленный вереск.

* * *

Владычица Острова Снов была в отчаянии.

Непонятно, каким образом ее возлюбленный ускользнул от Идрайна и сейчас скитался в пиктских чащобах, вместе с голубоглазой пуантенкой. Пуантенка не слишком беспокоила Дайому; она не испытывала ревности к смертной женщине и лишь старалась получше рассмотреть ее.

Коль возлюбленному нравятся высокие светловолосые девушки, то она сама могла бы принять такой облик...

Одним словом, ее тревожила не спутница Конана, а то, что возлюбленный очутился в местах опасных и диких, без защиты и надлежащего присмотра. Конечно, он и сам мог постоять за себя, но секира Идрайна была бы не лишней, совсем не лишней - и при столкновении с пиктами, и в грядущем бою с воинами стигийского колдуна. А теперь, из-за беспечности проклятого голема, ее возлюбленному оставалось полагаться лишь на собственные силы.

Впрочем, Идрайн не дремал. Заглянув в свое зеркало через пару дней, Дайома увидела, что ее слуга мчится на север, оседлав быстрого скакуна. С помощью волшебного кристалла не составляло труда разыскать Идрайна в любой момент, ибо между големом и зеркалом имелись нерушимые магические связи такие же, как соединявшие кристалл Дайомы с железным обручем на голове возлюбленного. Эти чары действовали по треугольнику, не только от зеркала к Идрайну и Конану, но и от Идрайна к киммерийцу. Голем всегда мог найти его, лишь бы возлюбленный оставался при своем наголовном украшении - а пока, как видела Дайома, он не собирался снимать обруч.

Итак, мучимая тревогой, она следила за обоими - за Конаном, скитавшимся в пиктских лесах, и големом, скакавшим следом днем и ночью. Постепенно напряжение покидало Дайому; оно ослабевало в той же пропорции, в которой сокращалось расстояние между Идрайном и ее возлюбленным. Разумеется, она не могла проводить у зеркала целые дни, ибо у Владычицы Иллюзий много забот: она открывала вечерами свои сундуки, серебряный и черный, дарила людям сновидения, тешила их радостными миражами или пугала кошмарами - в предостережение или наказание; иногда же, по особому велению богов, посылала вещие сны. Однако всякий свободный миг она глядела в свой магический кристалл, повелевая ему соединиться то с Идрайном, то с Конаном. Их лица каменно-спокойная физиономия голема и дорогие черты возлюбленного - вселяли в нее уверенность в том, что все завершится хорошо.