Джек Уильямсон - Возрождение земли

— Viva! — пробормотал он. — Viva lа Моnа! [8]

В лесу потемнело, и в отдалении послышался слабый вздох, будто бриз колыхнул вершины деревьев, хотя ветра не чувствовалось, а потом раздался низкий раскатистый гул, словно где-то вдалеке грянул гром, звучащий немелодично, с какой-то строгостью, словно предупреждая о чем-то. Я отошел к лестнице, а Кейси потряс копьем.

— В баках осталось горючее? — поинтересовался я. — Мы можем переместиться в местечко побезопаснее?

— Что? Сбежать от этого косматого?

На миг у него отвисла челюсть от удивления, но он тут же крепко стиснул зубы. Я протянул руку, но Кейси отмахнулся и замер на мгновение, устремив взгляд в сторону притихшего леса, а потом вскинул на плечо копье. На его лице отразилось беспокойство, потом он заговорил твердым, почти извиняющимся голосом.

— Ты просто не понимаешь. — Голос его дрожал. — Мне жаль тебя, Данк.

Прежде чем я успел сообразить, что ответить, он вскинул свободную руку в подобии салюта и направился в сторону деревьев. Впереди неземные голоса запели мрачную песнь без мелодии и гармонии, которая становилась все громче и громче, пока не перешла в приглушенный барабанный бой, звучащий в такт его шагам.

18

Кейси так и не вернулся. Похоже, я теперь единственный человек на Земле, а может, и единственный живой в целой вселенной. Хотя, наверно, Арни Линдер все еще заправляет на Луне, этакий альфа-самец, понукая своими тремя компаньонами. Мне не суждено этого узнать, но я собираюсь, пока жив, передавать радиоотчеты на станцию в надежде на то, что Робо примут их и запишут для наших «наследников».

Воля к жизни во мне не угасла. Я веду довольно комфортное существование. Погода здесь настолько ровная и теплая — ни морозов, ни засухи, — что я невольно прихожу к мысли, уж не формируют ли ее сами деревья. Домом мне служит наш не действующий больше космический корабль. Когда запасы продовольствия стали подходить к концу, мне частенько вспоминалась история о заброшенном на необитаемый остров человеке из старой бумажной книги Даниэля Дефо, которую частенько читал нам вслух мой трехмерный отец в минуты, когда мы жаловались на одиночество.

Я научился выращивать для себя пищу. Необходимые для возделывания почвы инструменты — лопаты и мотыги — изготовил из металлических прутьев, которые отрезал от посадочной платформы. Мне пришлось забросить свой первый сад потому, что находящиеся поблизости деревья начинали вспыхивать красным и вскрикивать, будто от боли, когда лопата врезалась в бархатистый дерн. Зато я нашел свободный островок чуть южнее, примерно в миле от корабля, по соседству с которым протекает прохладный ручеек на заливном лугу. Семена мы захватили с собой со станции: кукурузу, бобы, арахис, бахчевые, томаты, даже перец и окру, чтобы готовить гумбо, который с самого детства любил мой отец, когда жил в древнем Новом Орлеане. Когда мне надоедает этот незамысловатый рацион, я наведываюсь на опушку леса в поисках красных, наполненных соком плодов. Несмотря на то что в лесу обычно ничего не валяется, частенько два или три плода падают рядом с тем местом, где я ищу их, будто кто-то преподносит их мне в дар. И хотя поначалу их резкий горьковато-сладкий вкус казался непривычным, теперь они мне нравятся все больше. Должно быть, в них есть какие-то белки или витамины, отсутствующие в остальной части моего рациона. Сок этот восстанавливает силы и поднимает настроение, хотя голод им не утолишь, а недолгая эйфория, которая находит после него, не способна избавить от мучительной тоски.

Мне не хватает Пепа. Помню, он то и дело предлагал перекинуться в шахматишки, и я целую вечность потом сидел, размышляя над его следующим ходом. И Дианы, вечно цитирующей отрывки из истории древней Земли, которые все уже устали слушать, тоже не хватает. Я скучаю даже по Арни. В лучшие времена меня восхищала сила его интеллекта. Но больше всего я тоскую по Тане.

У меня над кроватью, в космолете, висит ее портрет — нарисованная карандашом картинка от руки, которую она позволила мне сделать, когда нам исполнилось по шестнадцать лет. Художник из меня никудышный, и все же мне, кажется, удалось передать игривый изгиб ее губ и лукавую улыбку. Портрет этот пробуждает во мне туманные воспоминания о поцелуе, что Таня подарила мне, когда я набрался смелости и объяснился ей в любви. Никогда не забуду вкуса ее губ, аромат мягких темных волос и тепло тела в моих объятиях.

Мне сложно держать при себе эти желанные и неповторимые воспоминания, ведь она любила Пепа. Когда я гляжу на рисунок, прокручивая в памяти тот эпизод своей жизни, Танин образ частенько сливается с образом Моны, такой, какой я ее видел в голографической рубке, — светловолосой женщины, повыше Тани ростом и более привлекательно сложенной, хотя все мое представление о Моне сводится лишь к светящемуся призрачному образу в голографическом отсеке, там, где она с улыбкой глядит на Эль Чино и не подозревает о нашем существовании. Мне часто снится эта пара. Перестрелка в Медельине, ночной перелет в Мексику на угнанном самолете, отчаянный марш-бросок через облюбованную кактусами пустыню и сражение за право спастись на космическом корабле перед самым столкновением космических тел. Драма их жизней представала перед моими глазами так же ярко, как если бы я сам разделил с влюбленными все их треволнения.

Теперь деревья ко мне попривыкли и уже не рычат и не грохочут при моем приближении. Похоже, они улавливают мое настроение. Как-то ночью, когда меня одолело беспробудное отчаяние и я уже было начал подумывать о самоубийстве, лес выманил меня своим пением из космолета и деревья хором исполнили приветственную светомузыкальную симфонию, которая поглотила меня и каким-то непостижимым способом настроила на нужный лад. Я стал даже находить радость в своем изгнании, по крайней мере на тот момент, и рад был, что деревья живут со мной по соседству.

Как-то вечером, спустя год или около того после нашего приземления, деревья снова пригласили меня. Сгущались сумерки, ветра не чувствовалось, но они вздыхали, будто перешептываясь.

Роскошный червонно-золотой закат утонул в верхушках деревьев, и по мере того, как на Землю опускалась тьма, лесной хор запел неслыханную мной ранее песнь — все громче и громче.

Безо всякой цели и умысла я повиновался их зову, спустился с корабля и направился в сторону леса. Перезвон голосов становился все громче. Впереди, словно поторапливая меня, мчалось розовое свечение, вытесняя мрак из широкого коридора величественных могучих стволов. Я последовал за ним на прогалину, где росло одинокое молодое деревце. Его бронзовый ствол, прямой, точно стрела, был не толще моей руки, но в два раза меня выше. Крона пульсировала цветными волнами в такт биению моего сердца.