Вячеслав Алексеев - Куда ж мы попали?

— Во-вторых… Стас, у тебя дома жена, ребенок, семейное счастье и вообще…

— Какая жена — за тридевять земель!.. — вскипел Стас.

— Неважно, ты познал это самое счастье, а я нет! Что я, как проклятый, десять лет алименты плачу, а эта стерва за всю жизнь меня только два раза до дочери допустила.

— Что ж довел до такого состояния?

— Довел… Ее доведешь… Вот по югам мы с тобой уже не первый год мотаемся. Помнишь, наши девчонки-лаборантки над местными даргинками смеялись, дескать — женщины-рабыни, за калым купленные… А мне завидно. Представь. Завидно! Думаю, дуры вы дуры, я б и сам готов любой калым отстегнуть, чтоб была у меня послушная жена, не вертихвостка какая, а вы — дуры, мне и даром не нужны. Черт с ней, что даргинка, лезгинка, кумычка, что некрасивая, что быстро состарится, зато никогда поперек мужа — слова не скажет. А ведь это и есть полное семейное счастье, когда нет в доме ни склок, ни ссор. Ведь для идиллии — кто-то должен постоянно уступать в семье, но никак не муж, иначе — какой он мужик-добытчик? Если уж сел под каблук, то все — кончился — и как человек, и как профессионал по службе. Ты думаешь, отчего наш человек повально спивается?.. Все от того же — от эмансипации! Хотите быть равноправными? Будьте! Но тогда к нам, мужикам, за защитой не лезьте. Кого защищать и оберегать? Эту языкастую эмансипированную стерву? Да она сама себя защитит от кого угодно. Вот скажи, чего моя разводом добилась? Свою волю хотела выше моей поставить, ну и что? И сама мается одна-одинешенька, и дочь — сиротой при живом отце, и я неухоженный. Эх… Как начала она в мои дела лезть, так и пошла вся жизнь наперекосяк. А тут, Саныч, именно то, о чем я мечтал все эти десять лет: добрая, послушная, любые желания предугадывает… И сама ведь — счастлива до безумия. Ты ведь знаешь, что многие местные своих жен лупят ежедневно, за любой пустяк и чуть не до полусмерти. Мы же с Валькой своих — пальцем не трогаем, а это им тоже чудно и приятно, вот и порхают вокруг нас… М-м-м-м… Нет, тебе не понять.

— Ладно, не наседай… И слушай сюда — есть дорога домой, можно сказать, знаю как добраться, не зря к волхву мотался. Вот и думай — поедешь или тут останешься. Решай. Но если обратно поедем, их, — Стас мотнул головой в сторону двери, — с собой не возьмем. Сам понимаешь. Еще одно подозрение у меня. Их точно Ведмедь к нам приставил? А может, Ромил?

— Не, это воевода постарался, волхв наоборот — до последнего момента противился, а когда увидел, что у него ничего не получается, какую-то старуху нам попытался присватать, вместо девчонок — это нам Звяга потом рассказывал. Так что, даже и не думай об этом… Не соглядАтаи они.

— Ну что ж. Мне вас не судить. Девки здесь чистые — сифилис еще не придумали… А я пошел кровать делать. Из тех стройматериалов, что еще уцелели. Одноместную, заметь, одноместную!..

— Ладно, Саныч, давай замнем это дело… а чтобы тебе не было скучно — наш прогресс, пока тебя не было, вне закона объявили. О как.

— ?..

Вечером они собрались в «кухне» и за едой Стас подробнее рассказал о походе к главному кудеснику, о привезенных новостях.

— Пообщавшись с этим колдуном, я уже и сам начинаю в колдовство верить. В общем так — про нашу дырку он почти ничего не знает. Но! На севере, на Кольском полуострове — есть точно такая же. И известны точные сроки ее работы — этот старик лично путешествовал через нее по разным мирам.

— То есть? — словно нехотя спросил Валя. — Быстро рвем на север?

— Нет! Ибо тогда мы можем попасть куда угодно, но только не к себе домой. Нам нужно возвращаться через свою дыру.

— А где она?..

— Найдем. Вспомним — как ехали. Захочешь домой — вспомнишь!

— Угу, — отозвался Женька.

— Угу вот. А чтобы вам легче было… подумайте-ка — здесь волхвы своих людей в жертву приносят!

— Ты это серьезно?.. — Валентин подавился. — Разве так можно, своих-то?

— Оказывается — можно. Здешние нравы мне все больше не по душе, честно скажу. А волхвы эти — вообще отдельный разговор. И надо мной, кстати, тоже висит алтарный нож, возможно и вас из-за меня потянут. Это тоже имейте ввиду.

— А ты-то здесь причем? — удивился Женя.

— А вот этого вам пока лучше не знать, есть у меня подозрение, что Ромил умеет мысли читать. Так что, много будете знать — скоро состаритесь. Потом как-нибудь расскажу.

Ночь прошла спокойно, а вот следующий день приготовил сюрпризы, о которых Кокорь предупреждал Стаса. Ромил, интересуясь походом и всяческим подробностями, решил расспросить сначала дружинника.

— Поведаешь сказ, как к Всеволоду ходили? — поинтересовался волхв, глядя на Кокоря притухшим, но пугающим взглядом.

Кокорь повернулся.

Подумал он о том, что Ромил ведь что насквозь всех видит; неправду рассказать — поймет. А то, что Стас побывал в капище, нужно было обязательно скрыть, иначе — беды не миновать.

— За какой пользой, Ромил? Я воин — в дела кудесников мне мешаться не след, при разговорах не присутствую…

— Не след тебе отказывать мне, — неожиданно зло отрезал Ромил. — Или с Велесом потолковать захотел? Так я это устрою…

Кокорь в ответ насупился. Будь Ромил не волхвом — кем другим, тут же и ответил бы за тон свой.

— Я тебе не хунн-полонянин, Ромил, не можешь ты мне указывать, как посейчас не указывал — я только Ведмедю вниму. А что до похода — лучше у Стаса спроси. — Дружинник прищурился, ожидая ответа.

— Вестимо, спрошу, — успокоился вдруг Ромил. — Ввечеру и спрошу. Нешто — добрый гость откажет?

Глядя в спину уходящему волхву, Кокорь отчетливо понял, что тот о чем-то догадался — иначе, разве отступился бы так быстро?

И он точно видел, как зажглись зловещим блеском глаза кудесника.

Представив себе, что могут сделать с ним и гостями за святотатство, Кокорь заспешил к Стасу — предупредить, пока волхв отправился куда-то в сторону кремля.

Ромил вошел к воеводе. Тот был занят, советуясь с прибывшим из Киева посланцем о дальнейшей достройке «великой» стены, которую предполагалось все-таки протянуть до самого города.

Волхва это не смутило.

Он тихонечко сел у стены, не обращая внимания на подозрительные взгляды посланца и призадумался. Ведмедь был для него закрыт — силен волей, непреклонен в разговорах — и он был единственным, кто разговаривал с Ромилом скорее добродушно, нежели с боязнью — как большинство людей. Еще были эти странные гости — в головах которых были только мутные образы, совершенно Ромилу непонятные, а оттого — подозрительные. Он привык, что человек ему открыт — все видно, как на ладони; с самого детства умел распознать ложь, просто заметив разницу между тем, что говорится, и тем, какие мысли обретают плоть в голове собеседника… Он мог успокаивать больных — за это его уважали; он мог сурово наказывать провинившихся, если не вмешивался незлобивый Ведмедь — за это волхва недолюбливали, даже сживжись с ним.