Наталья Иртенина - Скрип

Ознакомительный фрагмент

– Не люблю. Ну иди, поиграй пока в комнате. Нам с твоей мамой надо поговорить.

И меня оставили одного в этом незнакомом, неприбранном и неприветливом комнатном мире, где я сразу же почувствовал свою заброшенность. Мать с дядей заперлись на кухне и совсем забыли о моем существовании. А я, осмотревшись в комнате, заинтересовался двумя поразившими меня предметами. Это были две вырезанные из дерева маски – они висели на противоположных стенах, упираясь друг в друга взглядами. Детали я запомнил плохо, в памяти сохранилось только общее впечатление уродства этих мерзких физиономий. По-видимому, это были какие-то ритуальные маски. Вполне возможно, они принадлежали когда-то каким-нибудь жрецам или шаманам какого-нибудь племени, сохранившего свои первобытные ритуалы до конца второго тысячелетия. Должно быть, они предназначались для отпугивания злых духов – более отвратительных демонических рож мне никогда больше не приходилось видеть. А тогда мне показалось, что эти маски подчинили своей могущественной, темной власти всю комнату и все, что в ней находилось: стены, занавески, стол, стул, диван, шкаф, лампу на столе, книжные полки, пол и потолок – все пропиталось их злой волей. И даже… я вспомнил о дяде – он тоже попал в их ужасный плен, подвергая себя по многу раз в день перекрестной атаке их огромных, желтых и злых глаз. И сам я начал испытывать на себе их воздействие: мне стало очень страшно, захотелось забиться в угол и заплакать.

Я решил отомстить им – и за комнату с ее несчастными, безответными вещами, и за дядю, порабощенного темными силами зла, и за себя самого, готового самым постыдным образом разреветься. Оглядевшись по сторонам в поисках подходящих орудий мщения, я заметил на столе дядину курительную трубку – она-то и подсказала мне идею изощренной мести. Прежде всего я подтащил стул поближе к одной из масок и снял ее с гвоздя. Свергнутая со стены, она наполовину утратила свою ужасную власть, и я смог приступить к делу. Открыв дверцу платяного шкафа и покопавшись в нем, я обнаружил старый галстук черного цвета. Из него я сделал повязку, закрывшую левый глаз маски. Потом из прихожей стащил мамин шейный платок, синий в белый горошек, и нацепил его маске на макушку, завязав сбоку. Теперь нужно было обследовать свой арсенал. Вывернув все имевшиеся у меня карманы и быстро оглядев свои сокровища, я отложил в сторону небольшой красный шарик из пластмассы, кольцо с зажимом для штор, коробок спичек и кусок пластилина. Зажим я прицепил к большому уху маски – свободно болтавшееся на нем кольцо вполне годилось на роль серьги. Затем, содрав с пореза на пальце полоску пластыря, приложил ее к правой щеке маски, под глазом, и пожалел об отсутствии второй полоски. Крест-накрест нашлепка смотрелась бы лучше. Огромные толстые губы маски были растянуты в гадкой ухмылке, и между ними оказалась широкая сквозная щель. В нее я вставил дядину трубку, закрепив мундштук пластилином. А внутрь трубки засунул шарик. Такие шарики имелись в хозяйском обиходе почти всех мальчишек нашего двора – если их поджечь, они плавились и давали много вонючего дыма. Я повесил маску обратно на гвоздь – маминым платком пришлось пожертвовать, проделав в нем дырку, – и засунул в трубку зажженную спичку. Слез со стула, отошел подальше и обернулся, мстительно ухмыляясь.

Эффект был потрясающим. Мне удалось лишить маску ее потустороннего демонизма, однако взамен эта физиономия приобрела вполне земные, но не менее злобные черты кровожадного пирата. По сравнению с этой рожей страшный Бармалей должен был казаться добрым дядюшкой, пугающим детей погремушками. И только густо дымящая трубка отчасти сглаживала жуткое впечатление, делая маску похожей на физиономию давно и тяжело больного курильщика, которого пагубная привычка скоро загонит в могилу. В общем, это был, на мой теперешний взгляд, гениальный образец антитабачной пропаганды и рекламы здорового образа жизни. Но тогда я лишь молча ужасался делу рук своих. Между тем горелая вонь распространилась по всей квартире и всполошила мать с дядей. Они застыли в изумлении, глядя на пирата, лихо дымящего трубкой. Первым пришел в себя дядя Костя: неожиданно он начал хохотать, сотрясаясь всем своим длинным и тощим телом, а через минуту выдавил, заикаясь от смеха:

– Ну уморил, племянник! Знатный шалопай вырастет. Весь в меня.

Этого мама уже не смогла стерпеть. Не на шутку рассерженная, она накричала на нас и принялась уничтожать результаты моего творчества: выдернула трубку и бросила ее в ванную под струю воды, сняла все пиратские атрибуты, ужаснувшись дырке на платке, а мне задала трепку, обидно отшлепав прямо на глазах у дяди…

Вечером, когда мы возвращались домой, я, все еще дуясь, спросил у нее, что значат слова «весь в меня».

– Это значит, что ты можешь стать таким же балбесом, как твой дядя. Обещай мне, – мать крепко сжала мою руку, – что не будешь брать пример с дяди Кости, никогда.

Я пообещал, даже не пытаясь понять, почему маме так не нравится мой смешливый и такой забавный дядя, который к тому же не боится жить в одной комнате с чудовищами.

На следующий день я завел разговор об этих физиономиях на стене и спросил у матери, для чего они нужны.

– Ну, наверное, чтобы внушать людям сакральные мысли.

– А что такое – сакральные? – спросил я.

– Вот подрастешь, тогда узнаешь.

Наверное, я достаточно вырос для этого знания уже через год, потому что именно тогда я узнал – вернее, все узнали – главную дядину сакральную мысль. Его нашли повесившимся. Мне об этом ни слова не сказали, но я, чувствуя, что что-то случилось, а от меня скрывают, подслушал разговор родителей, ругавшихся в своей комнате. Причиной раздора оказался мой бедный дядя. Узнав о его самоубийстве, я, испуганный и взволнованный, решил все же докопаться до сути и выяснить наконец, что же это за сакральные мысли, внушенные дяде его чудищами на стене. Выждав время, я подошел к отцу и спросил, что такое «сакральный».

– Сакральный? – наморщил он лоб. – Ну, это значит очень важный, священный, внушающий благочестивый трепет. Понимаешь?

– Пап, а дядя был благочестивым человеком, да?

– С чего ты взял? Твой дядя просто сумасшедший, монах-любитель, шизофреник. – Он повысил голос, чтобы слышала на кухне мать. – Его лечить надо было, а не нянчиться с ним.

Почему-то мои родители были уверены, что я непременно пойду по стопам дяди, стану таким же сумасшедшим, как и он. Поэтому после этой истории они принялись усиленно воспитывать из меня нормального, по их мнению, человека. А добивались они этого тем, что лишали меня свободного времени, наверное, чтобы я не успевал погружаться в раздумья о вечном. Меня записывали в любые секции и кружки, изобретали мне увлечения, вынуждали знакомиться со множеством неприятного мне народа. Я усердно посещал кружки рисования, пения, юных техников, бальных танцев, секции легкой атлетики, лыжного спорта, баскетбола и еще многие другие. Но нигде не задерживался более трех-четырех месяцев, и только на баскетбол у меня хватило немного больше терпения – я ушел оттуда через полгода, получив мячом по носу во время игры. Задумавшись о чем-то постороннем, я не заметил, что мне пасуют.