Алексей Свиридов - Человек с железного острова

С первого взгляда его и за зеленую лужайку можно принять, настолько он ряской затянут. Окончательно сажая аккумуляторы лодки, я заталкиваю всю нашу систему в заливчик, и команда, донельзя заклеенная ряской, волочет комплекс на возможно более мелкое место; очистились, и закипел производственный процесс.

Анлен распоряжается решительно и громко, но то и дело в голосе у нее проскакивают растерянные нотки. Ар временами очень мягко и тактично дает советы, но не всегда вовремя, и поэтому распоряжения иногда резко отменяются или исправляются с точностью до наоборот, так что к концу подготовительного периода получается, что всей кутерьмой распоряжается Ар, а Анлен только рупор. Но это меня скорее радует, чем пугает. Кто мясо пластами режет, кто в глинистом обрыве дымоход роет, а я так ряску собираю. Ряска эта дымить будет, причем именно такой вид и нужен, Ар не устает радоваться, что столько ее тут плавает, предвкушает деликатес. В общем, деятельность идет активно и заканчивается торжественным пуском коптильни.

Серый дым уходит к небу все утолщающимся к высоте столбом, его, наверное, видать издалека. Теперь заняты только мы с Ларбо – он сучья таскает, а я ряску. Да Чисимет временами, зажав нос, ворочает куски мяса: какие снимет, а какие новые вешает. Остальное общество просто сидит вокруг, а Андрей развлекает его историями, которых нахватался на Бербазе, кстати, я узнаю фразы из полу-исторического анекдота о том, «как Великий Воин под воду погружался и чего там видал» – это еще в мои времена бородатой байкой считалось. Я слушаю вполуха, а сам в неясной тоске на реку гляжу и о стреловых наконечниках мыслю, и поэтому то, что происходит у костра в следующие мгновения, мне с самого начала увидеть не удается. А на слух – дикий крик, целый хор, и в заготовленную кучу ряски втыкается копье. Я падаю на песок и качусь так, чтобы и костер, и вообще берег видеть, и к плоту поближе оказаться.

У костра свалка – штук восемь краболовов стараются повязать наших ребят, причем оружия в ход не пускают, хотя у каждого на поясе по ножу. Двое, семеня ножками, ко мне торопятся, но я тоже тороплюсь: на плоту и лук, и стрелы есть. Грохочет пара выстрелов – это кто-то из летчиков руку наконец-то высвободил. Но эффект получается странный: краболовы сразу взвапливают и продолжают работу с удвоенной энергией. Снова стрельба – толпа от костра отхлынула, и теперь виден Брык, он прислонился к откосу обрыва и довольно метко выбивает нападающих, а мне на эту меткость и полюбоваться недосуг, мне б до плота добраться. Добрался, лук схватил и сразу одну стрелу в нападающую группу сунул – мимо, но прыти у них поубавилось. Краболовы у костра поняли, наконец, что к чему и резво карабкаются обратно, цепляясь за торчащие из кручи сосновые корни. Андрей тоже свою пушку вытащил и палит, сидя на песке – встать не может, наверное, но ни в кого не попадает. Чисимет орет:

– С обрыва они нас как мух перебьют, эй, вы, держите край на прицеле, хватит шуму! Плот на глубину, живо!

Берег уже полностью очищен, только штук десять или семь побитых и недопобитых агрессоров валяется на песке. Андрей оклемался, по колено в воде стоит и обводит обрыв соколиным взором, а Ларбо, все остальное куда подальше послав, хлопочет вокруг Анлен, она то ли в обмороке, то ли придушили ее немного – лежит без никаких движений, и личико задумчивое. Ар растерял весь свой аристократический вид, помятый да потрепанный, даже благородные седины песком пересыпаны, толкает комплекс со всей возможной спешностью. Я забираю у Андрея пистолет – в нем, судя по индикатору, три патрона осталось – и распоряжаюсь:

– Эгей, мясо-то, какое не потоптано, тоже заберите, не зря же воевали!

Изредка на краю обрыва на фоне сосен и неба происходит какое-то движение, и тогда я или Брык посылаем туда пули. После одного выстрела там раздается даже вскрик, но никакого трофея не валится. Чисимет, который мародерствует на поле битвы, выбирает напоследок наиболее внешне невредимого краболова и тащит его на плот, а Ларбо параллельным курсом со всей возможной нежностью волокет Анлен. Краболов, сообразив, куда его несут, начинает дергаться и пихаться связанными руками, но Чисимет притягивает ему их к ногам и в таком виде укладывает на корявый помост между понтонами. Я по-прежнему держу берег под прицелом, а работоспособная часть команды выпихивает «Анарлаана» на более-менее глубокое место, где нас подхватывает течение.

Опосля трудов ратных личный состав отдыхает в разного рода вариантах горизонтального положения, и я командую, а вернее, командирским голосом констатирую факт общего привала при необходимом минимуме наблюдения за волной и берегами – речка опять поширела сильно. Чисимет легонько пихает меня и показывает на пленника – надо допрос делать, в годы работы у Куна мы наловчились к таким вещам.

Итак, на глазах у «языка» Чисимет разминает и шевелит пальцы. Я вытаскиваю набор инструментов из комплекта при плотике, и раскрываю его. Там всякие пилы, стамески, коловорот с зубчатым колесом, все никелированное, блестит и сияет. Я весь этот инструментарий перебираю, примеряя к разным частым тела пленного, а Андрей с Брыком молчат, но глядят с явным отвращением – это даже хорошо. Ран у краболова вообще нету – ему Чисимет не очень удачно рукояткой меча заехал, не в висок, как полагается, а в скользячку, повезло лупоглазому. Но он себя везучим явно не считает: Чисимет, плотоядно улыбаясь, ощупывает ребра, потом берется за шею и нащупывает место помягче да поприхватистей. Затем спрашивает, как бы в задумчивости:

– А он у нас не помрет, пока разговоры разговаривать будем?

Ларбо безмятежно отзывается:

– Помрет – так воскресим до поры. Он у нас еще на передних лапках по воде побегает!

Краболов уже дошел или, в крайнем случае, уже на подходе, к нужному состоянию. А для ускорения процесса Чисимет свечку зажег и струйку дыма пленному в лицо направил. Это только называется свечка, а вообще – трубочка деревянная с дырочкой в боку, внутри смесь трав разнообразных и горит весьма интенсивно. Я отворачиваюсь, чтобы не нанюхаться, а языку деваться некуда. Андрей с Брыком все еще считают нас за палачей-садистов, начинают бурчать, но я им по-русски приказываю молчать и делать вид, что тоже мечтают принять участие в работе. Вид, правда, не получается, но и так все идет неплохо. Чисимет уже непосредственно к пленному обращается:

– Ну, так ты сразу говорить будешь, или сначала мы поговорим? – и демонстративно шевелит пальцами: артист в своем роде. Краболов предпочитает говорить сам и сразу, наших аргументов не дожидаясь, что и требовалось доказать. Я его предупреждаю только, что отвечать лишь на вопросы, а лирику типа «жить хочу» на потом приберечь. Связанная, еще не оклемавшаяся после контузии, напуганная и окуренная дымом высокая договаривающаяся сторона выражает согласие, и допрос начат.