Филип Фармер - Иисус на Марсе

А не усомнилась ли она внезапно в своей правоте? И образ самой себя как женщины со скептически-научным складом мышления, сугубо рациональной, вдруг распался? Одно из тягчайших испытаний для человека — такое резкое и грубое разрушение представления о самом себе. Против него нет защиты, кроме безумия и самоубийства — только сильнейшие из сильных могут такое перенести.

Долгое молчание, наступившее вслед за словами Орма, прервал Аврам Бронски.

— Я тоже был почти без чувств, — сказал он. — Так что ты, Ричард, не горюй так сильно. Это было ошеломляющее переживание. Но ты правильно сказал — мы должны сохранить хладнокровие. Могут, в конце концов, быть объяснения его способности парить в воздухе без видимой поддержки. Вот ключевое слово — «видимой». Кто знает, какие приспособления были у него под одеждой? Кстати, аппарат, поднявший нас на платформу, тоже не имел видимой тяги. Вдруг и он перемещается так же?

Это было разумно. И тем не менее никто не считал, что это объяснение правильно. Человек, которого называли Иисусом, излучал такую силу, что трудно было не поверить марсианам: этот человек был тем, кем они его считали. Эта сила была не в его словах — в них не было ничего необычного. Не в чертах его лица и в фигуре — он был красив и силен, но таких людей можно было найти много. Это была мощь, харизма (слово, которое теперь мало что значило, употребляемое слишком часто и неправильно), исходящая из него невидимая молния. Крешийцы и здешние люди рвались видеть его, дотронуться до него, быть рядом с ним — воспринять этот ток силы. Только четверо космонавтов боялись его и страшились увидеть вновь, и в то же время их притягивало магнетическое поле, излучаемое этим человеком. Но встреча с ним предстояла им в ближайшем будущем, и избежать ее не было возможности.

Наверное, не его они боялись: они боялись себя.

Его сила не была связана с его плотью. В то же утро показали по телевизору, как он выходит из главного правительственного здания, и эффект от голографического изображения был не меньше, чем на платформе. В середине передачи Мадлен вдруг встала и выключила телевизор. Никто не сказал ни слова.

— Не знаю я! — Мадлен встряхнула головой.

— Чего не знаешь? — спросил Надир.

— Просто не знаю.

Ни слова больше не сказав, Мадлен вышла в спальню. Иранец было встал и пошел за ней, но передумал. Усевшись обратно, он сказал:

— Она мне не нравится. Не могу заставить ее сказать, что ее беспокоит.

— Ты и сам это знаешь, — отозвался Орм. Ширази не ответил. Что пользы?

Вдруг ожил телевизор, и перед ними появилось изображение Хфатона два фута высотой.

— Шолом, — сказал он. — Я приглашаю вас немедленно прибыть в университет и начать работу над следующей передачей на Землю. Когда она будет отослана, вам будет время от времени предоставляться возможность беседовать с вашими соплеменниками.

Если Хфатон ожидал взрыва радости, то его ждало разочарование. Все трое остались такими же угрюмыми, и никто из них не сказал ни слова.

Потом ответил Орм:

— Мы сразу выходим, Хфатон. По крайней мере мы трое. Не знаю, как Мадлен.

Крешиец приподнял пушистые брови:

— Ей не надо идти, если она не хочет. Но своим коллегам на Земле вы сами объясните причины ее отсутствия. Иначе они могут это неверно понять.

Орм постучал в дверь спальни, поскольку Ширази никак не проявил готовности позвать Мадлен. К его удивлению, она ответила, что выйдет через минуту. Орм вернулся в гостиную, улыбаясь.

— Может быть, мы напрасно так за нее волновались. В конце концов, она психологически устойчива, насколько это вообще для человека возможно. Иначе она бы сюда не попала.

Бронски криво улыбнулся:

— У каждого есть предел прочности, а сейчас он испытывается нагрузками, не предусмотренными при снятии психологического профиля.

— И ты прав, — ответил Орм. — Будь пессимистом.

Мадлен не проявляла активности, хотя отвечала, когда к ней обращались. Но, войдя в кабинет Хфатона, она судорожно вздохнула и оглянулась по сторонам, будто готовая бежать. Орм это мог понять — он сам был потрясен. За столом крешийца сидел Мессия.

Он поднялся и ласково произнес:

— Шолом, друзья. Я пришел сюда помочь вам готовить передачу. Это может очень ускорить дело.

Орм постарался собрать всю свою смелость и самообладание. Почему это он должен ощущать себя мерзким мальчишкой, которого сильный и строгий родитель застал за чем-то очень плохим? Он — взрослый человек, и не самый, черт побери, последний, и смешно было бы дать этому существу себя подавить. Иисус ему не угрожал. Он выглядел очень дружелюбным, готовый отнестись к другим почти как к равным. Так почему не держать себя с ним свободно?

Это было легче сказать, чем сделать. И все же Орм заставил себя шагнуть к Иисусу, протянув руку, и изобразить вялую улыбку.

— Шолом, Рабби.

Иисус посмотрел на протянутую руку, а потом вопросительно — на Хфатона.

— Рабби, — сказал крешиец, — на Земле есть обычай пожимать руки в знак приветствия. — Повернувшись к Орму, он добавил: — Здесь обычай — целовать руку Мессии.

Орму стало чуть легче. Мессия не был всезнающим.

— Они наши гости, — сказал Иисус. — Безвредные обычаи можно уважить.

Иисус протянул руку. Орм принял ее и ощутил крепкое пожатие и легкое покалывание. Впечатление было такое, что этот человек мог раздавить его руку в кашу, если бы захотел. А может быть, Орм слишком дал волю воображению?

Иисус обменялся рукопожатиями с остальными. Мадлен пришлось собрать всю силу своего духа, но она энергично пожала протянутую руку и заглянула прямо в большие, темные, оленьи глаза.

«Молодец баба! — подумал Орм. — Не слабее каждого из нас».

Тем не менее Мадлен побледнела, как и Бронски с Ширази.

— С вашего разрешения, — сказал Иисус тоном, подразумевающим безоговорочное согласие, — я собираюсь сделать нечто, что делаю редко. Людям нравится, когда я делаю такие вещи, хотя я им говорил, что это слишком похоже на дешевые трюки фокусников. И я им говорил, что они и сами на такое способны, если будут верить в свои возможности. Из того, что сообщили мне Хфатон и его коллеги об этой книге, которую вы зовете Новый Завет, я понял, что обо мне говорят, будто я в свое пребывание на Земле творил так называемые чудеса. Я этого не делал — хотя мог, но тогда я этого не знал.

Даже Сын Человеческий несовершенен, как я когда-то сказал в Палестине. Лишь Божественное Присутствие совершенно, и лишь Он есть добро. Но я — Его приемный сын, и потому могу делать то, чего не могут другие смертные. По крайней мере пока не могут.