Владимир Яценко - Пленники зимы

Вот только этих "прочих" несравнимо больше. Говорить с точки зрения современной науки – столь же нелепо, как обсуждать проблемы дальтонизма со слепым. "Считают они ложью то, знание чего не объемлют. И когда приходит к ним истина, они говорят – колдовство…" – М-да, – спустя минуту откликнулась Калима. – Сейчас побегу к себе в каюту и напишу в твоём личном деле: "Особенно хорош в роли обличителя". Мне показалось, что вопрос был о другом…

– С вопросом – порядок, – поспешил её успокоить Максим. – Была бы энергия, бактерии всегда к ней приспособятся. А от них и до простейших недалеко. И пошло-поехало: водоросли, мхи, лишайники. Жизнь находят и в гейзерах, и на дне океанов; жизнь, не видевшую света от начала времён…

– Но на что это может быть похоже?

– Хемосинтез – слишком общее понятие. Пока неизвестен источник энергии, фантазировать можно сколько угодно.

Калима отошла к поручням и склонилась над ними, вглядываясь в стремительно уносящуюся назад вспененную форштевнем воду. Максим искоса взглянул на женщину и тут же отвернулся. Ему почему-то стало неловко.

"Странно, – подумал он. – Великолепная фигура, но я не чувствую ни влечения, ни желания. Неужели Светка так околдовала? Калима… хитрая бестия. Вынула из рукава Виктора и тут же ситуацию зеркально обратила. Себе на пользу, разумеется.

Теперь она дёргает за ниточки марионетку-Виктора, Виктор – Светлану. По её логике Светлане следовало бы управлять мной, но тут вышла осечка: Светлане на меня наплевать. Спит в каюте Виктора, обедает с Виктором, не отходит от Виктора.

По утрам пробежки по палубам, днём – бассейн, вечером – дискотека. Здоровый образ жизни…" Максим чувствовал обиду. Он выпростал из-под себя затёкшие ноги и опять взглянул на застывшую Калиму.

"Это как же надо ненавидеть своё тело, чтобы довести его до такого состояния?

Всякая крайность – грустный абсурд. Каждую мышцу руками потрогать можно, как на анатомическом муляже. Что-то её тяготит. Что-то мучает. Что-то заставляет двигать железо, вместо того, чтобы наслаждаться жизнью. Тоска, одиночество… по глазам видно. Да это и понятно. Любить – значит сдаться. Не любит она сдаваться, и подчиняться тоже не любит".

– Что ж, – сказала Калима, отвлекаясь от океана. – Приятно было поболтать. Будет время, продолжим нашу беседу. Только ты тут не задерживайся. Жарко…

Она тут же отвернулась и легко двинулась к трапу.

Максим проводил её взглядом, отмечая скупость и отточенность движений.

"Ей автомата не хватает, – подумал он. – И серого от пыли берета, лихо заломленного к левому виску, а ля Че Гевара…" Он глубоко вздохнул. Жар поднявшегося солнца выпил влагу из воздуха, придавил к раскачивающим горизонт пологим волнам запахи зелени, и ничего не оставил, кроме зноя и пустоты. И в самом деле, жарко…

Он поднялся на ноги. Тёмная линия на востоке почти сливалась с горизонтом. Это была Африка.

"Воинствующий примитивизм, – сказал он себе. – Ревность оглупила тебя, и ты потерял остроту восприятия. Ведьма теряет свой дар, переспав с мужчиной, ведьмак – ревнуя женщину…"

III

– Что ж, – внушительный бас Виктора выдавал усталость и удовлетворение человека, сознающего важность проделанной работы. – Итоговый документ на три четверти готов. Если претензий к последнему черновику нет, думаю, пора его передавать на обработку юристам. Потом ещё неделя на вычитку и тонкую доводку, а там и подпишем…

– Это ты, что ли, подписывать будешь? – неприятным голосом спрашивает Герман.

– Нет, не я, – спокойно отвечает Виктор. – Подпишут партнёры, указанные поимённо в первых пунктах устава и учредительного договора.

Мне их перепалки и колкости безразличны. Инициатива Виктора, взявшего на себя роль посредника и ответственного секретаря в наших переговорах – тоже. Кроме того, Виктор представляет интересы Светланы, которая молчит и во всём соглашается со своим духовным поводырем. Здесь, конечно безучастным оставаться тяжело. Но я пытаюсь.

Удивительный человек!

– Мне не совсем понятно, с чьим юристом будет советоваться Светлана, – говорю тихо, но внятно. – После того, как мы закончили обсуждение основных вопросов, приводить наши договорённости в соответствие с действующими международными нормами будут, насколько я понял, юристы Калимы. Несложно себе представить, чьи интересы будет отстаивать итоговый документ после этой обработки. Свой экземпляр я отправлю в Женеву. А куда и кому отправишь свой экземпляр ты, Светлана?

– У Светланы нет этих проблем, – немедленно вмешивается Виктор. – Я её юрист, она доверяет моей компетенции…

Удивительный человек. И разносторонний.

– Виктор, – мой голос тих и спокоен. Я – сама кротость. – Твоё имя мне известно.

Когда будет нужен твой голос, я тебе скажу об этом. Светлана, проснись, ты – наш равноправный компаньон. Я хочу слышать твоё мнение: кто будет отстаивать твои интересы в международном арбитраже, если я или Калима нарушим условия соглашения?

– Виктор! – она отвечает звонко, с вызовом.

Я качаю головой. Вот это гипноз! Учиться тебе у него, Максик, нужно, а не ёрничать да насмехаться.

– Светлана, – стараюсь держать себя в руках, но бешенство уже бурлит в крови и распирает грудь. – Виктор изъясняется только на одном языке – на русском…

– Как и ты, – запальчиво перебивает она меня.

– Верно, – покорно соглашаюсь с ней, – потому я и не претендую на роль специалиста по таким сложным вопросам.

– Это моё дело…

– Максим, – насмешливо вмешивается Калима. – Но ведь это и в самом деле её выбор…

– Точно, – поддакивает Герман. – Это её дело!

Роль Германа во всей этой истории мне совершенно непонятна. Поначалу тихий, даже какой-то пришибленный, за прошедшие две недели он воспрял, расправил плечи и начал задирать всех, кого ни попадя. Меня, Светлану, Виктора и даже Калиму.

Наглость его растёт день ото дня, но никто не даёт ему отпора. Я – потому что мне всё равно. Виктор – потому что он тут на тех же правах, что и Герман.

Светлана… Светлана молчит, преданно, по-собачьи, глядя на Виктора своими азиатскими глазами, которые сводят меня с ума. Чёрт бы его подрал! Что он там с ней делает в постели?! Что он с ней делает такого, чего не делал я?! Что она в нём нашла такого, чего нет у меня? Пусть скажет!

Уродом себя чувствую. Клоуном.

– И если уж речь о сложных вопросах, – продолжает Герман. – Скажи, Максим, а на какую роль претендуешь ты?

Я чувствую их взгляды и понимаю, что его вопрос – лишь отголосок какого-то спора; что-то такое они говорили обо мне. А теперь, вот, Герман решился спросить.

– Странный вопрос, – я пожимаю плечами. – Не уверен, что вообще претендую на какую-то роль.