Джон Варли - Тысячелетие

Помню страх. Я была актрисой: я играла на сцене перед самой важной в мире публикой и не могла вспомнить ни единой реплики. Я была самозванкой: это видно с первого взгляда, и мне не уйти от разоблачения. Я была жалким уродцем в фальшивой шкуре, монстром из невообразимого будущего. И весь мир зависел сейчас от одного этого человека, от того, что я сделаю ему или с ним, — а я должна была ответить ему и дать чашечку кофе, точно он был простым смертным.

И в то же время он таки был простым смертным. Я знала Билла Смита как облупленного: развод, начальная стадия рака, злоупотребление спиртным и так далее. Я изучила его биографию: детство, проведенное в Огайо, летное училище военно-морского флота, авианосец, коммерческие авиалинии, работа в компании Боинга, продвижение по служебной лестнице в комитете по безопасности перевозок, ранняя отставка и несчастный случай с лодкой, который его убьет.

И это было больно. Я знала, как умрет стоявший передо мной человек. Если мне удастся выполнить задание, если я смогу вернуть временной поток в предопределенное русло, Билл Смит по-прежнему будет скользить по наклонной плоскости и так испоганит собственную жизнь, что смерть окажется для него избавлением.

Впервые на моем веку один из козлов обрел имя и биографию. И кривую усталую усмешку.

Я смотрела на него не больше секунды. Потом повернулась и пошла к выходу.

— Эй, а как же мой кофе?

Я ускорила шаг. Через пару минут я уже просто бежала.

Я совершила немало ошибок за время работы над проектом Ворот. Ошибок грубых и глупых. Став руководителем, я в каком-то смысле приняла на себя ответственность и за чужие промахи. Мне никогда не отделаться от чувства вины за гибель Пинки, например. Если она ошиблась, значит, я плохо учила ее.

Но за тот день, за ту первую вылазку с целью предотвращения парадокса мне особенно стыдно, ибо я не могу объяснить, почему я сделала то, что сделала.

Я выскочила из ангара и пробежала четверть мили до места, где меня выкинули Ворота. Там я сидела, съежившись под ненавистным небом, пока Ворота не прибыли точно по расписанию и не забрали меня.

Предопределение- самое мерзкое слово в любом из человеческих языков.

Эта первая вылазка была для меня единственным и неповторимым шансом аккуратненько разрубить узел парадокса у самого основания, но я упустила свой шанс. Почему я вспомнила о предопределении? Чтобы оправдать свой промах? Или неумолимая судьба и вправду схватила меня, как марионетку, и потащила по всему крестному пути какого-то космического ритуала?

Иногда я жалею, что вообще родилась на свет.

А с другой стороны, чтобы об этом пожалеть, для начала нужно родиться. Но если я оплошаю и во второй раз, мы столкнемся именно с такой ситуацией. Нерожденные, нежившие, не вкусившие ни побед, ни поражений. Какой бы гнусной ни была моя жизнь, она принадлежит мне, и я принимаю ее без оговорок.

Я вернулась ни с чем, кроме непоколебимой решимости продолжать. Мы и не ждали от первой вылазки особых результатов; просто это был самый прямой путь- и к тому же единственный, позволявший прервать парадокс в зародыше. Что ж, теперь мы начнем обходные маневры. Мы развернем борьбу за локализацию процесса. Мы попытаемся загнать парадокс в пределы, приемлемые для Вселенной: возьмем его в кольцо, закупорим, осторожненько повернем события в положенное направление и, пусть даже временная линия завибрирует, словно дернутая гитарная струна длиною в восемь миллиардов лет, будем уповать на то, что ее природная эластичность в конце концов возьмет верх.

— Это все равно что пихать нейтроны обратно в критическую массу урана, — сказал Мартин Ковентри.

— Отлично, — ответила я. — У тебя же есть машина, способная проделать такую операцию, верно? Давай начнем пихать.

— По-моему, Мартин просто выразился языком двадцатого столетия, — сказал Шерман.

Да-да, я не оговорилась. Шерман.

Я испепелила его взглядом. Как видно, жизнь решила, что преподносит мне чересчур мало сюрпризов. И вот теперь мой робот свихнулся.

Он встретил меня у Ворот, улыбаясь слегка виновато. Это довольно трудно проделать без лица, поэтому он обзавелся физиономией. Само его присутствие возле Ворот оказалось для меня неприятным сюрпризом: насколько я помню, Шерман ни разу не покидал квартиры с тех пор, как я его распаковала. Но лицо- это уж и вовсе ни в какие ворота не лезет!

Мы заперлись втроем в комнате рядом с центром управления и принялись обсуждать проколы первой вылазки. Лоренс тоже присутствовал — в виде двумерной проекции- и кто-то из членов Совета как пить дать подслушивал через БК.

Втроем! Теперь вы понимаете, насколько потряс меня Шерман? Раньше мне и в голову не пришло бы включать его в число присутствующих- не больше, чем стол или стул.

— Думаю, Луиза права, — проговорил Лоренс. Я взглянула на изображение на видеоэкране. — Нам не стоит зацикливаться на первой неудаче. Нужно переходить к следующей попытке.

— Боюсь, эта неудача уже причинила немало вреда, — возразил Мартин. Он и впрямь выглядел испуганным. Стадия «человека действия», как видно, миновала, и Мартин опять превратился в осторожного историка- хуже того, в историка-практика, получившего пугающую возможность сотворить свою собственную историю.

— Какого вреда? — поинтересовалась я. — О'кей, я не принесла парализатор. Но ведь и прогноз насчет вылазки был не ахти.

— Верно, — подтвердил Шерман.

Я надеялась, что Мартин или Лоренс возмутятся и пресекут наглые попытки этого одушевленного вибратора присвоить себе право голоса в нашем собрании, но ни один из них и глазом не моргнул. Они внимательно уставились на Шермана, и мне пришлось последовать их примеру.

— Если изложить события вкратце, — продолжал он, — выходит, что Смит увидел Луизу, она посмотрела на него и убежала. Правильно, Луиза? Не скаль так зубы, тебе это не идет.

— Погоди, вот вернемся домой, доберусь я до тебя с отверткой и паяльником!

— Все может быть. Но сейчас мы говорим о твоем давешнем провале. Мое изложение соответствует действительности? Провал случился именно так?

— Я сдеру эту елейную личину с твоей башки!..

— Моя личина не имеет отношения к вопросу о твоем…

— Прекрати повторять это слово!

— …провале. Сядь, Луиза. Дыши глубже, и тошнота пройдет.

Я села, и она прошла.

Шерман склонился надо мной и зашептал прямо в ухо:

— Я сделал несколько вещей, которые считал необходимыми. Лицо-это одна из них. Искусственный катарсис- другая. Если ты успокоишься и признаешь мое право принимать участие в совещании, мы продолжим, а твои печали обсудим позже, когда останемся наедине.