Олег Мороз - Проблема SETI

— Вахтанг Иванович, Рыбникова нигде нет. Секретарь отдела не знает, где он.

— Прекрасно! Наш ученый муж снова ушел в подполье. Было бы весьма странно, если бы в столь ответственную минуту мы с вами смогли бы его разыскать. Это вполне в его стиле и в его духе: заварить кашу и предоставить другим расхлебывать ее. Скорее всего сидит запершись у себя в кабинете, как он это обычно делает. И никакие силы в мире не смогут извлечь его оттуда, пока он сам не решит вновь вернуться в этот мир. Ну что ж, уважаемая товарищ Борисова, значит, не судьба мне чем-либо вас утешить. Я имею в виду — чем-либо более основательным, нежели то, что я вам уже сказал. Засим не смею вас более задерживать.

— Вахтанг Иванович, у меня к вам просьба: поговорите с главным редактором…

— Но это же совершенно невозможно! — вскрикивает Торидзе точно ужаленный. — Вы хотите, чтобы я совершил над собой харакири! Зачем вам это нужно? Неужели вы такая кровожадная? У меня есть дети, как и у вас. И внуки есть. У меня номер в полном развале, а я являюсь к главному и говорю о каком-то, извините… пустяке… Это ведь он еще не знает, что я собирался печатать эту анкету, а знал бы, прочел бы ее, — он бы так меня «понес»…

Все. Разговор окончен.

Я выхожу в коридор, бреду по направлению к кабинету Рыбникова. Его дверь действительно заперта. Механически я сажусь на диван неподалеку от этой двери.

Ну, вот и все, Витенька. Я сделала для тебя все, что могла. Вряд ли ты когда-нибудь узнаешь об этом во всех подробностях (кое о чем тебе, может быть, поведает Рыбников), но мне и не надо, чтобы ты знал об этом. Важно то, что моя совесть перед тобой чиста.

Впрочем, все ли я сделала? Все ли возможное? Конечно, все. Разумеется, все. Ой ли? Что же ты лукавишь сама с собой? Есть ведь еще один кабинет, где ты не побывала… Ну, уж это в тебе опять говорит отцовский фанатизм и педантизм. Фанатический педантизм, педантичный фанатизм. Тебе ведь популярно объяснили: туда, в этот кабинет, и соваться не стоит. Только делу навредишь. Как же ему можно теперь навредить? Разве оно не провалилось окончательно? Но ведь говорит же этот Торидзе: может, подвернется еще случай; глядишь, и выскочит анкета в каком-нибудь из номеров, через полмесяца, через месяц, чем черт не шутит. Да нет, это он просто так сказал, чтобы поскорее меня спровадить. Шансов-то — никаких. Полное отсутствие шансов. Так что опять ты останавливаешься на полдороге… Ну, не на полдороге — может быть, на трех четвертях… Может, чуть больше ты прошла по этому пути, но все же не до конца… Не до конца, вот что главное. Не до дна испила чашу. И вот это-то обстоятельство и будет потом тебя мучить — ты себя знаешь. Да, но ведь говорят же тебе: идти туда бесполезно. Должна же ты внять в конце концов голосу разума. Так-то оно так, однако как вообще все это оценить, каким словом — то, что ты делаешь в эти последние дни, с тех пор как уехала из Коктебеля? Разумно ли все это? Ясно одно: некоторое время назад ты приняла решение — попытаться сделать все, чтобы эту несчастную анкету напечатали, чтобы этот несчастный взрослый ребенок там, на юге, не чувствовал бы себя таким несчастным. Может быть, это и глупое решение (даже наверняка глупое), но ведь твой принцип: решать однажды — потом действовать, выполнять собственное решение…

Я иду в приемную главного редактора. Здесь уже более плотный заслон — секретарш целых две. Две пары недружелюбных, настороженных глаз. Даже, можно сказать, ненавидящих, сверлящих. Впечатление такое, что меня здесь уже поджидали. Должно быть, по редакции уже разнесся слух, что какая-то сумасшедшая врывается в кабинеты, беспокоит начальство.

— Что вы хотите?

— Я хотела бы увидеть главного редактора.

— Он занят.

— Ничего, я подожду.

— Он будет долго занят…

— Ничего, у меня есть время, — говорю я и нахально усаживаюсь на стул.

— По какому вы, собственно, делу?

Я объясняю, по какому я делу — разумеется, без моих семейных подробностей.

— Это вам надо поговорить с заведующим отделом науки Юрием Александровичем Рыбниковым. Как выйдете — направо по коридору.

— Я уже говорила с Рыбниковым…

— Гм… Тогда, может быть, вам стоит побеседовать с заместителем главного редактора Вахтангом Ивановичем Торидзе… Хотя он сейчас тоже очень занят: ведет номер. Тем не менее, может быть, он выберет минуту для разговора с вами. Это налево по коридору.

— С Торидзе я тоже говорила…

— Гм… Ну, если эти товарищи ничем вам не помогли — вряд ли главный редактор сможет вам помочь. Он очень далек от этих дел. Кроме того, как я уже сказала, в данный момент он весьма занят.

Сразу видно, что на эту главную в редакции секретарскую должность естественный отбор выталкивает индивидуумов вполне определенного сорта: отбор идет по одному признаку — по способности ограждать начальство «от всяческих ему ненужных дел», как поется в песенке. От ненужных дел и ненужных назойливых посетителей. Что ж, через несколько поколений можно будет селекционировать отменную секретарскую породу — стопроцентно непробиваемую.

Но пока что это, по-видимому, только первое поколение перспективных с точки зрения селекции особей, а потому я не теряю надежды сломить их сопротивление.

— Я обещаю вам, что не буду докучать вашему шефу. Просто я передам ему привет от нашего общего знакомого и попрошу, если можно, все-таки напечатать этот материал, о котором я вам говорила… Ну а нет — так нет… Я не буду ни на чем настаивать и ни о чем особенно умолять. Так что, смею вас уверить, у вашего шефа не будет никаких оснований в чем-либо вас упрекать.

Про общего знакомого я, конечно, беззастенчиво вру, никаких общих знакомых у нас с главным редактором нет, но вроде бы мои слова производят некоторое впечатление. Секретарши начинают смотреть на меня несколько благосклонней.

— Да я, собственно, и не боюсь никаких упреков, — говорит та из них, которая, по-видимому, играет первую скрипку (с ней, собственно, я и веду диалог). — Мне что? Просто, повторяю, вам придется долго ждать. А в четыре у него совещание… А ровно в пять он уедет и больше в редакцию не вернется.

Я достаю «толстый» журнал и принимаюсь читать. Вернее, делаю вид, что читаю. Читать я, конечно, не в состоянии.

В этой приемной сидишь словно на каком-то пригорке — продуваемая всеми ветрами, простреливаемая всеми взглядами. Беспрестанно входят какие-то люди. Некоторые потопчутся возле секретарского стола, перекинутся с секретаршами словом—другим и выходят обратно. Другие проходят в начальственный кабинет. Иные из них — ничего не говоря секретаршам, ничего у них не спрашивая. То и дело раздаются телефонные звонки, слышатся распоряжения, передаваемые по селектору. Иногда дверь кабинета открывается, и на пороге появляется кто-либо из тех, кто при мне туда не входил. Насколько я понимаю, там уже происходит какое-то совещание. Или просто беседа. Чаще всего в дверном проеме возникает плотная приземистая фигура с депутатским флажком на лацкане. По каким-то неуловимым признакам, по безапелляционной интонации, с которой этот человек отдает секретаршам распоряжения (а распоряжения отдают, кроме него, и другие), я делаю для себя заключение, что это и есть главный редактор (спросить секретарей мне неловко, да я и уверена, что не ошибаюсь).