Геннадий Гор - Скиталец Ларвеф

Для чего мне был этот складной нож, изделие прошлого века? Для чего был нужен командиру космолета Хымокесану-дильнейцу зрелых лет-детский компас с нервной, тянувшейся к магнитному полю стрелкой, когда в его распоряжении были совершенные приборы ориентировки в космосе?

Но каждый находил только то, что потерял в детстве. Нет ничего ужаснее помеси забавного с таинственным. Шутил и посмеивался только один повар и фармацевт Нев. Он ничего не нашел, потому что ничего не потерял. Он появился на свет, миновав детство и юность. Повар и фармацевт Нев был автомат, правда автомат, очень похожий на живого дильнейца.

Нев не ведал, что такое страх. Нам же стало страшновато.

С изумлением смотрели мы на возвращенные подарки, сложенные в кучу в одном из контейнеров корабля. В реальности их невозможно было усомниться. Они пребывали на месте, играя с нами в недозволенную игру, смеясь над нашим опытом и нашей логикой.

— О, если бы мы были детьми, — сказал командир космолета Хымокесан, — с их наивным доверием в доброе чудо! Но мы не дети. Мы взрослые и не можем верить в чудеса.

Он собрал нас, всех членов экспедиции и экипажа, на совещание. Физики, химики, математики и биологи сделали обширные сообщения, рассказали о том, что показали анализы и эксперименты, словно формулы и цифры могли успокоить нас.

— Ну, а все эти сюрпризы? — спросил Хымокесан.

Главный физик Ывар почему-то счел этот вопрос обидным для себя и для своей науки.

— Пусть ответит психиатр и невропатолог Хым. Это относится к его компетенции, — сказал он раздраженно.

Психиатр и невропатолог Хым сидел бледный как бумага.

Он тоже получил подарок, или, точнее, нашел то, что потерял совсем в другом месте и в другое время.

— Хым, почему вы молчите? — спросил Хымокесан, бросив на бедного невропатолога убийственный взгляд. — Вы-то должны знать.

— При чем же здесь я? Они ведь не кажутся, они реальны. Это по части физиков и химиков, а не моей.

— Действительно, — поддержал врача биолог, — это явление физическое, а не психическое.

Главный физик экспедиции Ывар вспылил.

— Это фарс! — крикнул он. — Причем тут законы природы?

«Фарс». Наконец-то найдено было то слово, которое, казалось, могло внести ясность в чрезвычайно неясные и запутанные обстоятельства.

— Фарс, — охотно ухватился за это слово психиатр и невропатолог Хым. — Фарс. Вот именно-фарс!

Иных это даже чуточку успокоило. И только трезво настроенный командир Хымокесан не намерен был даже на одну минуту удовлетвориться словесным обозначением необъяснимого.

— Ну, хорошо, фарс. Согласен. Но ведь и за фарсом должны стоять причины и следствия. Не у повара-фармацевта Нева мне просить объяснения этого загадочного факта.

Забегая вперед, я должен сказать, что именно повар и фармацевт Нев, этот дильнееподобный автомат, помог нам разобраться в необъяснимых и загадочных обстоятельствах.

Планета, сделав каждому маленький сюрприз, перестала играть с нами и забавляться. Ее щедрость не была чрезмерной. Напрасно надеялись те, кто рассчитывал, что игра затянется и вслед за возвращенным из прошлого пустячком появится и само прошлое во всем его богатстве, — прошлое, от которого мы так давно отчалили, уходя в безбрежную неизвестность. По правде говоря, я тоже надеялся на большее.

Почему только этот складной нож, спрашивал я, а не все, что ему сопутствовало? Нож, вырванный из живой конкретной среды и преодолевший время и пространство, нарушив все логические основы бытия… Зачем?

Ответа не было. Наступило то длительное и нормальное состояние, когда не происходило уже никаких чудес. А складной ножик между тем лежал в отсеке рядом с детским компасом и другими предметами, о наличии которых нас уведомляло наше напряженно работавшее чувство. Находки, повидимому, не собирались исчезать, как это бывает во сне.

Нет, все это нам не приснилось, все происходило наяву. Это-то и приводило в бешенство нашего мужественного командира Хымокесана. Он ходил, сжимая кулаки.

— Абсурд! — ворчал он. — Нелепость! Чепуха! Алогизм!

Его трезвый ум продолжал работать, работать лихорадочно, пока не нащупал причину. Я пользовался доверием Хымокесана и не удивился, когда, отозвав меня в сторонку, он сообщил то, к чему привела его беспокойно работавшая мысль.

— Какого вы мнения о нашем психиатре и невропатологе Хыме? — спросил он.

— По-моему, серьезный и знающий свое дело специалист.

— Я не об этом. Еще на Дильнее мне говорили, что он когда-то занимался телепатией и тешил себя и других психологической и парапсихологической игрой, угадывая чужие мысли.

— Очень возможно. Но ведь это естественно. Он психолог. И парапсихолог.

— Не думаете ли бы, — спросил меня Хымокесан, — что, угадав какие-то наши мысли и желания, он затеял эту недостойную игру?

— Не думаю. Это было бы почти преступно. К тому же слишком много предметов. Где он мог их спрятать?

— Разумное возражение, — ответил задумчиво Хымокесан. — И все же я вынужден настаивать на своем предположении. Не могу же я поверить в абсурд. Легче поверить в розыгрыш, в шутку, затеянную, пока неясно мне, с какой целью, одним из нас. Подозрение падает на парапсихолога Хыма. В юношеские годы он прославился тем, что давал время от времени полусомнительные сеансы парапсихологии, гипноза, объяснения снов. Это ведь чуть не послужило препятствием, когда шел отбор участников нашей экспедиции. Я был против. Но меня переубедили. У Хыма, если не считать этих сеансов, была завидная репутация среди специалистов. Специалисты меня и переубедили. А вы знаете, я не из тех, кого легко переубедить.

— Знаю, — сказал я.

Хымокесан стоял в глубокой задумчивости, словно вдруг потеряв нить начатого со мной разговора. Я ожидал молча, не напоминая о себе и не торопя своего собеседника.

— Больше ничего не остается, — сказал командир, и лицо его приняло то выражение, какое появлялось в минуты всеобщей опасности и тревоги. — Это он, Хым! Прошу пока никому об этом не говорить.

Хымокесан круто повернулся и ушел в свою каюту.

Согласился ли я с доводами командира? И да и нет. Я был слишком доверчив, чтобы заподозрить товарища в столь жестокой и нелепой шутке. Хым, с которым вместе я пробыл не один год, странствуя в беспредельности, производил на меня впечатление серьезного и сердечного дильнейца, большого знатока психологии. Держался он просто, незаметно, и если можно было его в чем-нибудь упрекнуть, то только в отсутствии юмора. Он был всегда серьезен, никогда не шутил, но серьезность его не отдавала педантизмом и никого не раздражала. Это была скромная серьезность дильнейца, который не позволял себе шутить в пути, слишком уважая суровую действительность и окружавшую нас неизвестность, чтобы относиться к ней фамильярно и игриво. Он был не только крупный экспериментатор-ученый, но и отличный врач, тщательно следивший в продолжение многих лет за состоянием нашей нервной системы, подвергавшейся тяжелым испытаниям во время длительного пути.